-- Я вижу, что вы считаете ее очень странной.
Уотервиль не съ разу отвѣтилъ:
-- Я не хочу брать на себя той отвѣтственности, какую возлагаютъ на меня ваши вопросы.
Онъ чувствовалъ, что былъ очень не любезенъ. Онъ хорошо понималъ, чего отъ него хочетъ ледя Дименъ. Но не могъ рѣшиться погубить репутацію миссисъ Гедней, чтобы угодить лэди Дименъ, а между тѣмъ, благодаря сильно развитому воображенію, отлично входилъ въ чувства этой кроткой, прозаической, серьезной женщины, которая -- это легко было видѣть -- ставила свое счастіе въ исполненія своихъ обязанностей и въ неизмѣнной вѣрности двумъ или тремъ предметамъ поклоненія, избраннымъ разъ навсегда. Она, очевидно, догадывалась о вещахъ, которыя могли сдѣлать миссисъ Гедвей, въ ея глазахъ и непріятной, и опасной. Но онъ тотчасъ же увидѣлъ, что она приняла его послѣднія слова за уступку, за которую могла ухватиться.
-- Вы значитъ, понимаете почему я васъ спрашиваю объ этомъ?
-- Догадываюсь,-- отвѣчалъ Уотервиль, продолжая непочтительно смѣяться.
Смѣхъ этотъ, впрочемъ, покоробилъ его самого.
-- Если вы знаете, то мнѣ, кажется, вы должны помочь мнѣ.
Тонъ ея совсѣмъ перемѣнился, когда она говорила это; въ голосѣ слышалась дрожь; онъ не могъ не принять это за признаніе въ своемъ горѣ. Горе ея было очень велико, если она рѣшилась наговорятъ съ нимъ. Ему стало ее жаль, и онъ рѣшилъ быть какъ можно серьезнѣе.
-- Еслибы я могъ помочь вамъ, я-бы это сдѣлалъ. Но мое положеніе очень затруднительно.