Таково происхождение кризиса интеллигенции. Попробуем сгруппировать его характерные черты. Это не так просто, потому что кризис разветвился очень широко, по всем сферам культурной жизни, на которые привыкла накладывать свой отпечаток интеллигенция.
II
Беллетристика, чутко отражающая колебания общественной жизни, уже отметила несколько проявлений нового духа. Недавно еще по ней пронеслась холодная струя, напугавшая всех своим симптоматическим значением. Люди начали сомневаться не более не менее как в том, что самопожертвование во имя высокой демократической идеи имеет какой-нибудь смысл.
Этим нездоровым эгоистическим дыханием повеяло как-то сразу со страниц толстых журналов и из модных альманахов, которые принципиально шли всегда мимо жизни.
В "Белой вороне" Чирикова герой, только что вернувшийся из мест весьма отдаленных, говорит в одном из припадков нервной усталости: "Да стоит ли вообще народ тех жертв, которые мы ему приносим?" И вся дальнейшая общественно-психологическая эволюция его складывается под влиянием этого раздирающего сомнения.
В "Соседке" Сургучева2, напечатанной в "Вестнике Европы", изображена драма партийной работницы. Она накануне "дела", но дороги ей не высшие идеалы справедливости и свободы, а один только темнокудрый студент, такой веселый и такой влюбленный. И она говорит ему в ответ на его пылкие объяснения: "А я хочу счастья, счастья!.. Понимаешь? Простого, маленького, но такого моего личного счастья... Хочу, понимаешь?" Это, впрочем, не мешает ей исчезнуть в таинственной тьме подвига.
В повести Вересаева "Из жизни" ("Совр<еменный> мир") автор показывает нам мир социал-демократов. И хотя они большевики, но речи их отзываются совсем не большевизмом. Один только что вышел из тюрьмы и ораторствует на вечеринке: "Ведь это нелепость -- жизнь тысяч поколений освещается тем, что каким-то там людям впереди будет "хорошо жить"... Никогда никто серьезно не жил для будущего, только обманывал себя. Все жили и живут исключительно для настоящего, для блага в этом настоящем". Против этих слов автор заставляет спорить только рабочих. Интеллигенты, не успевши еще стать скептиками, сумрачно молчат. Один из тех, у кого не хватило смелости или внутреннего убеждения спорить со скептиком, пишет, готовясь лишить себя жизни, брату, одному из вожаков партий: "Знаешь, такой маленькой кажется мне и твоя радость -- жизнь, освещенная будущим. Неужели ты вправду веришь в нее? Ну, не сердись, прости меня. Ты, конечно, веришь. Иначе как бы ты мог жить. Но это вера -- и не больше..."
В "Коне бледном" Ропшина3 ("Рус<ская> мысль") тот же мотив. Революционер занят определенным делом, которое он в теории считает важным и нужным. Но психологическая эволюция уже давно сделала то, что своим личным делом он занят гораздо более, чем тем, которое ему доверили. Любовь женщины для него важнее всего, его мучит ревность к ее мужу, он с наслаждением убивает этого человека, стоящего на его пути. А когда это убийство выжило его любовь, жизнь теряет для него ценность. Тут только он обнаруживает, что у него потускнели идеалы и не осталось цели в жизни. И когда другие говорят ему, говорят о том, что еще недавно было для него путеводной звездою, он не понимает. Понял он теперь одно: "В детстве я знал любовь, материнскую ласку. Я невинно любил людей, радостно любил жизнь. Я не люблю теперь никого. Я не хочу и не умею любить. Проклят мир и опустел для меня в один час: все ложь и все суета". И хватается за револьвер, чтобы пустить себе пулю в лоб.
У Арцыбашева в "Рабочем Шевыреве" (альм<анах> "Земля") -- мотив опять однородный. Революционер, ополчившийся за народ на угнетателей, в своей борьбе обретает презрение и ненависть к народу. "Они так несчастны, жалки, слабосильны и глупы, что позволили себя миллионами загнать под стол, на котором их же мясом обжираются десятки более слепых, жестких, злых и дрянных". И единственным разрешением борьбы живущего еще в неизведанных глубинах его души инстинкта его любви к народу с этим чувством ненависти является гибель.
Мы берем примеры наиболее яркие. Их число можно было умножить без большого труда. Но и приведенных более чем достаточно. Еще немного, и народ вновь будет объявлен "фефелою", как это уже случилось однажды, в момент первой лихорадки растерянности.