Если мы попробуем точнее формулировать причины нового настроения, поскольку их можно уловить по перечисленным беллетристическим произведениям, то их придется указать две. Первая -- конфликт личного момента с общественным. Вторая -- разочарованность в народных силах. У Сургучева и Ропшина действует первая, у Чирикова и Арцыбашева -- вторая, у Вересаева переплетаются обе.
Общее в том и в другом -- это вспыхнувший вдруг эгоизм. В одном случае человек жалуется на то, что общественное дело мешает личному делу, в другом -- негодует, что на его плечи падает непосильное бремя и что те, для кого он работает, не умеют или не могут облегчить это бремя.
Типичные симптомы моментов усталости и растерянности! В эпохи подъема и возбуждения конфликтов общественного с личным не бывает. Общее дело не мешает ощущать полноту личного счастья. Наоборот усиливает это ощущение. Сознание одиночества в борьбе не подрезывает крылья, а расправляет их еще шире, еще могучее.
Наоборот, если тоска по личному заставляет тускнеть общественные идеалы, если возможность устроить личное благополучие заставляет уходить от жизни и общественное дело не удерживает от этого, если становится возможно разочарование в работе, венец которой свобода и царство общественной солидарности, -- верный признак, что кризис налицо.
Когда кризис существует, он скоро получает теоретическую формулировку. Художник первый прощупал его, но формулу ему дает публицист. Так и у нас.
III
Первая по очереди формула, если не считать тех, которые беспрестанно выпускаются модернистами всех оттенков, появилась, кажется, в "Бодром слове" и гласила: долой стеснения, налагаемые направленством. Направленство -- один из коренных символов веры русской интеллигенции, и "бунт против направленства" был бунтом против всего этого символа веры. Большого шуму, впрочем, эта формула не сделала.
Серьезнее отнеслись к теории "национального лица", которой "Слово" дало приют на своих столбцах. Это был бунт против другого члена интеллигентского символа веры -- анационализма.
Остановимся на нем подробнее. Маленький эпизод в литературном кружке, где Чириков и Арабажин говорили что-то о несходстве бытовых условий в жизни русского человека и еврея, дал повод для теоретических деклараций4. Голубев нашел, что "русская национальность, ближе столкнувшаяся с другими национальностями в политической борьбе", поняла, что ошибочно прежнее мнение, "будто один только враг -- старый режим", что русская народность "державная", а остальные, живущие на обширных пространствах России, -- недержавные, что с евреями у русских может быть только временное сближение. Струве вслед за ними поторопился расставить точки над теми i, на которых их еще не было. "Нечто поднялось в умах, -- говорил он, -- проснулось и успокоится. Это проснувшееся требует, чтобы с ним считались и посчитались". Что же это? Струве отвечает: "Национальное лицо". Потом он поясняет: "Наше русское национальное чувство в тяжелых испытаниях последних лет возмужало и окрепло", и один из признаков этого -- то, что у русской народности или, по крайней мере, у ее "широких слоев" замечается "отталкивание от еврейства". И когда ему стали указывать на многочисленные логические и особенно политические неудобства его нового аватара5, Струве в одной из следующих статей дал теоретическое обоснование своей точки зрения.
"К национальным вопросам, -- говорил он, -- в настоящее время прикрепляются иные, подчас бурные чувства. Чувства эти, поскольку они являются выражением сознания своей национальной личности, вполне законны, и принципиальное их подавление есть глубокая ошибка и великое уродство. Такое угашение загоняет эти чувства внутрь, и они могут тогда вырываться наружу действительно в искаженном и изуродованном виде и производить настоящие опустошения. Разумное решение вопросов права этим угашением национального чувства не только не облегчается, а, наоборот, затрудняется".