Отчего же происходит все это неблагополучие? Откуда нашли на интеллигенцию все эти казни египетские? Где бациллы того разложения, которого она сделалась жертвою?
Конечно, веховцы имеют на все это готовые ответы или, вернее, один готовый ответ.
Приведем еще несколько формул: "Русский интеллигент, -- говорит Гершензон, -- человек, признающий единственно достойным объектом своего интереса и участия нечто лежащее вне его личности: народ, общество, государство". Бердяев находит у интеллигенции "исключительное, деспотическое господство утилитарно-морального критерия, столь же исключительное, давящее господство народолюбия и пролетаролюбия". Он же уверяет, что "любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру и народному благу парализовала любовь к истине". Булгаков называет политическим монополизмом "Аннибалову клятву борьбы с самодержавием"7.
Между тем самая большая задача человеческого существования не в этом: общей платформой авторов сборника является "признание теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития, в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие (?) начала политического порядка является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства". Для большинства из участников "духовная жизнь личности" окрашена в самые определенные цвета религии, и примат внутреннего над внешним разрешается в примат религиозного начала над материальным.
Мы вернемся к анализу этой идеи, а пока коснемся одного очень существенного вопроса.
Некоторые из участников сборника, больше всех Гершен-зон, усмотрели в народе черты какой-то чисто махаевской враждебности к интеллигенции. "Бессознательная ненависть к интеллигенции превозмогает в нем всякую корысть", пишет он, подразумевая под корыстью побудительные мотивы к социальной реформе, и немного ниже мы читаем такую поистине чудовищную тираду: "Бояться народа мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной". А Струве, подходя к вопросу об отношениях интеллигенции и народа с другой стороны, утверждает, что "народническая, не говоря уже о марксистской, проповедь в исторической действительности превращается в разнуздание и деморализацию".
В чем же тут секрет? А в том, что под интеллигенцией на протяжении всего сборника подразумевается не интеллигенция вообще, а интеллигенция революционная; это--"кружковая интеллигенция" Бердяева, это та интеллигенция, которую Струве тщательно отграничивает от просто "образованных". И нет страницы, где бы не сказывалось это произвольное ограничение объема понятия "интеллигенция" до такой степени, что весь сборник приобретает характер партийного памфлета, направленного умеренно-либеральной частью интеллигенции против радикальной.
В этом, как нам кажется, одна из главных особенностей сборника. Дело не столько в том, что нападки на русскую интеллигенцию как таковую несправедливы. Центр тяжести в той границе, которая произвольно проводится по живому телу русской интеллигенции. Этим и объясняется, что в бухгалтерии обвинительного акта все балансы подведены криво и косо.
V
После этих замечаний мы можем перейти к анализу той основной реформы, путем которой веховцы думают вылечить русскую общественную жизнь от главного недуга, ее одолевающего, и восстановить нормальные отношения между интеллигенцией и народом: чтобы народ не скалил зубы против интеллигенции и чтобы интеллигенция не деморализовала и не разнуздывала народ. Этот анализ, как мы надеемся показать, установит две вещи: во-первых, что новые пророки, предлагая свои лекарства, упустили из виду особенности политического развития России, и, во-вторых, что они не придают ни малейшей цены тем политическим задачам, без успешного разрешения которых невозможно правильное развитие России.