Не пробѣжавъ и пятидесяти шаговъ, Спартакъ вдругъ обернулся и, бросившись на ближайшаго къ нему самнита, пронзилъ ему грудь своимъ короткимъ мечемъ. Раненый пошатнулся, простеръ руки, какъ-бы ища опоры, и потомъ упалъ, а Спартакъ бросился къ другому противнику и, отразивъ щитомъ ударъ его меча, распростеръ его на землѣ.
Въ толпѣ раздались крики энтузіазма; теперь почти вся публика была на сторонѣ Спартака.
Едва упалъ его второй противникъ, какъ приблизился третій, все тѣло котораго было покрыто ранами. Спартакъ ударилъ его щитомъ по головѣ, не желая употребить въ дѣло мечъ и стараясь по убивать его. Оглушенный ударомъ, самнитъ зашатался и упалъ на арену въ то самое время, какъ на помощь ему подоспѣлъ послѣдній изъ его товарищей, уже вконецъ обезсиленный потерей крови. Спартакъ напалъ на него, но, не желая ранить, двумя ударами выбилъ у него мечъ и, обхвативъ его своими могучими руками, повалилъ на землю, шепча ему на ухо:
-- Не бойся, Криссъ, я надѣюсь, что мнѣ удастся спасти тебя.
Съ этими словами онъ уперся одной ногой въ грудь Крисса а другой -- въ грудь самнита, поверженнаго имъ ударомъ щита по головѣ, и ждалъ народнаго рѣшенія.
Единодушныя, продолжительныя, грозныя какъ подземный гулъ рукоплесканія раздались въ циркѣ; почти всѣ присутствующіе подняли вверхъ пальцы правой руки, и двумъ самнитамъ дарована была жизнь.
-- Вотъ необыкновенно храбрый человѣкъ, сказалъ Суллѣ Катилина, съ лица котораго текли ручьи пота;-- вотъ храбрецъ, которому слѣдовало-бы родиться римляннномъ {Плутархъ, Жизнь Красса; Луцій Флоръ, II, 20.}.
Между тѣмъ сотни голосовъ кричали:
-- Свободу доблестному Спартаку!
Глаза гладіатора заблестѣли необычайнымъ блескомъ; лицо его сдѣлалось такъ блѣдно, какъ еще никогда не бывало. Онъ положилъ руку на сердце, какъ-бы для того, чтобы сдержать его страшное біеніе, вызванное этимъ словомъ, породившимъ въ немъ сладкую, трепетную надежду.