-- Свободу, свободу!.. продолжала кричать толпа.
-- Да, онъ вполнѣ достоинъ ея, сказалъ Катилина на ухо Суллѣ.
-- О, да, онъ ея достоинъ, воскликнула Валерія, на которую съ любовью смотрѣлъ въ эту минуту Сулла.
-- Что-жь? сказалъ Сулла, вопросительно глядя въ глаза Валеріи, выражавшіе нѣжность, любовь и мольбу о пощадѣ гладіатору.-- Что-жь!.. Пусть будетъ такъ!..
И онъ слегка кивнулъ головою. Итакъ, Спартакъ получилъ, наконецъ, свободу, среди бѣшеныхъ рукоплесканій толпы.
-- Ты свободенъ, сказалъ ему служитель, -- Сулла даровалъ тебѣ свободу.
Спартакъ не отвѣчалъ и не шевелился. Онъ зажмурилъ глаза и боялся открыть ихъ, опасаясь, чтобы не исчезла сладкая илюзія, послѣ которой онъ не въ силахъ былъ-бы повѣрить дѣйствительности.
-- Твоей храбростью ты разорилъ меня, мошенникъ, прошепталъ чей-то голосъ на ухо гладіатору.
При этихъ словахъ Спартакъ встрепенулся, открылъ глаза и увидѣлъ антрепренера Аціона, который прошелъ на арену, чтобы поздравить Спартака, пока еще думалъ, что онъ останется его собственностью, и который проклиналъ теперь его храбрость. Глупое состраданіе народа и щедрость на чужой счетъ Сулды оттянули у него, по его мнѣнію, двѣнадцать тысячъ сестерцій.
Слова антрепренера убѣдили фракійца, что онъ не бредитъ. Онъ выпрямился во всю высоту своего гигантскаго тѣла, поклонился Суллѣ, поклонился народу и сошелъ съ арены среди новыхъ рукоплесканій толпы.