На одном из маленьких плоскогорий дорога несколько расширилась, путники пошли рядом, и после долгого молчания сенатор спросил:
-- Сколько времени миновало с тех пору как твой отец поселился на горе?
-- Много лет, -- ответил Ермий, -- но не знаю, сколько именно. Да оно и безразлично. У нас никто и не думает о времени.
Сенатор остановился, опять окинул своего спутника взором и спросил:
-- Ты оставался с отцом с тех самых пор как он здесь поселился?
-- Он не отпускает меня от себя, -- сказал Ермий мрачно. -- Даже в оазисе мне случилось побывать всего два раза, когда мы ходили в церковь.
-- Так ты не ходил и в школу?
-- Да где же? Читать Евангелие отец меня научил; писать я тоже умел, но, должно быть, уже совсем разучился. Да и к чему это? Мы живем точно какие-то молящиеся звери.
В последних словах слышалась едкая горечь, и Петр глубоко заглянул в омраченную, исполненную отвращения душу своего спутника, в которой энергия юности непокорно восставала против праздного загубления жизни.
Ему стало жаль Ермия, а он был не из тех, которые могут пройти мимо несчастного, не оказав ему помощи.