Это было двадцать лет тому назад, и сегодня он опять перечувствовал все, что испытал тогда, и увидел духовным оком, совершенно как тогда, пустую постель своей жены, и почувствовал себя таким же одиноким и несчастным, как в ту ночь после пира.
Но вот какая-то тень показалась перед входом в пещеру, и, освободившись от своего страшного видения, он вздохнул: он узнал Павла, опустившегося теперь возле него на колени.
-- Воды, воды! -- попросил Стефан слабым голосом, и александриец, сердце которого сжалось при стонах старика, услышанных им еще у входа в пещеру, схватил кувшин, заглянул в него и, увидя, что он совершенно пуст, кинулся, точно на состязании в беге, к источнику, зачерпнул свежей воды и поднес полный кувшин к губам больного. Тот жадно напился освежительной влаги и воскликнул, наконец, с глубоким вздохом:
-- Вот и опять хорошо. Где ты пропадал так долго? Мне так хотелось пить!
Павел, опять опустившийся на колени возле старика, склонился головою к его одру и не отвечал ни слова.
Стефан глядел с удивлением на товарища и, заметя, что он горько плачет, перестал спрашивать.
Целый час царила в пещере безмолвная тишина; наконец, Павел поднял голову и сказал:
-- Прости меня, Стефан. В молитве и бичевании, чтобы найти собственный утраченный покой, я забыл про твое страдание и про твой страх. И язычник не поступил бы так!
Больной потрепал ласково руку друга, но тот воскликнул в глубокой скорби:
-- Себялюбие, жалкое себялюбие правит и владеет нами. Кто из нас спрашивает о нужде другого? И мы еще мним, что идем по пути Агнца?