Бальбилла возражала ему с оживленной веселостью, отказывалась от его услуг и отстаивала свою прическу требованиями моды.
-- Но эта мода некрасивая, чудовищная, кричащая! -- воскликнул Поллукс. -- Суетные римлянки выдумали ее в часы праздности не для красоты, а для того, чтобы она бросалась в глаза.
-- Поражать своею внешностью мне противно, -- отвечала Бальбилла. -- Как бы ни была странной мода сама по себе, но именно тогда, когда мы следуем ей, мы делаем себя менее заметными, чем в том случае, когда вопреки ей нарочно одеваемся гораздо проще, скромнее, словом, иначе, чем она требует. Кого считаешь ты более суетными: по моде ли одетых молодых патрициев на Канопской улице* или же кинических философов с растрепанными волосами, с нарочно разорванным войлоком на плечах и грубой дубиной в грязной руке?
______________
* В Александрии той эпохи было семь улиц, шедших параллельно морю, и двенадцать -- перпендикулярно. Самой оживленной из первых улиц была Канопская, или Дромос, с тротуарами по бокам и вымощенная плитами из базальта и известняка с роскошной колоннадой.
-- Последних, -- отвечал Поллукс. -- Но они грешат против законов красоты, на сторону которых я желал бы склонить тебя и которые переживут всякие требования моды настолько же несомненно, как "Илиада" Гомера переживет завывания уличного певца об убийстве, взволновавшем вчера наш город. Был ли я первым скульптором, который попытался изваять твое изображение?
-- Нет, -- засмеялась Бальбилла, -- уже пятеро римских художников пробовали свои силы над этой головой.
-- Удался ли хоть один из сделанных ими бюстов настолько, что ты осталась довольна им?
-- Лучший из них показался мне никуда не годным.
-- Значит, твое прекрасное лицо перейдет к потомству в пятикратном искажении?