-- Почему не принесли ее сюда?
-- Потому что врач запретил. Она лежит в лихорадке; но за нею хороший уход. Вдова Анна из христиан. Я терпеть не могу этих людей, но они умеют ухаживать за больными лучше, чем другие.
-- У христиан! Моя дочь у христиан! -- вскричал Керавн вне себя. -- Скорее, Арсиноя, идем к Селене! Селена не должна дольше ни одного мгновения оставаться у этого несчастного отребья. Вечные боги! Ко всем несчастьям еще и этот позор!
-- В этом еще нет большой беды, -- сказала Дорида успокоительным тоном. -- Между христианами есть люди, вполне достойные уважения. Что они честны -- это верно, так как бедная горбатая девушка, которая принесла мне в первый раз эту дурную весть, отдала мне также вот этот кошелек, наполненный деньгами, которые вдова Анна нашла в кармане Селены.
Керавн взял заработанные тяжким трудом деньги с таким презрением, как будто он привык к золоту и не обращает ни малейшего внимания на жалкое серебро; Арсиноя же при виде драхм начала плакать, так как ей было известно, что Селена вышла из дому ради этих денег, и представляла себе, какую ужасную боль вытерпела ее сестра по дороге.
-- Честные, честные! -- вскричал Керавн, завязывая кошелек с деньгами. -- Я знаю, какие бесстыдства творятся на собраниях этой шайки. Целоваться с рабами -- это было бы как раз прилично для моей дочери! Пойдем, Арсиноя, поищем сейчас же носилки.
-- Нет, нет! -- с живостью возразила Дорида. -- Ты должен сначала оставить ее в покое. Не все говорят отцу, но врач уверял, что если теперь не дать ей полежать спокойно, то это может стоить ей жизни. С воспаленной раной на голове, в лихорадке и с переломанными членами не ходят ни на какое собрание. Бедное милое дитя!
Керавн думал и угрюмо молчал, а Арсиноя вскричала со слезами на глазах:
-- Но я должна идти к ней, я должна видеть ее, Дорида!
-- Я тебе не поставлю этого в вину, моя милочка, -- сказала старуха, -- я уже была в этом христианском доме, но меня не допустили к больной. Ты дело другое; ты ее сестра.