-- Сегодня мы все празднуем: могу ли и я тоже уйти со двора?
-- Этого еще недоставало! -- вскричал Керавн. -- Это чудовище пьяно, Селена больна, а ты рвешься на улицу!
-- Но никто не остается сегодня дома, -- возразил негр.
-- Так убирайся! -- закричал Керавн. -- Шляйся до полуночи! Делай, что хочешь, только не ожидай, что я буду держать тебя дольше. Для верчения ручной мельницы ты еще годишься, и, наверно, найдется какой-нибудь дурак, который даст за тебя две-три драхмы.
-- Нет, нет, не надо продавать! -- застонал старик и поднял руки с умоляющим видом; но Керавн не слушал его и продолжал:
-- Собака, по крайней мере, привязана к своему господину, а вы -- вы объедаете его, и когда он нуждается в вас, то вас тянет шляться по улицам.
-- Но я останусь, -- завыл старик.
-- Делай, что хочешь. Ты уже давно похож на разбитую клячу, которая делает всадника посмешищем для детей. Когда ты выходишь со мною, то мне вслед люди смотрят так, как будто у меня какое-нибудь грязное пятно на паллии. И эта паршивая собака желает праздновать и корчить из себя важную фигуру среди граждан!
-- Да ведь я остаюсь, только не продавай меня! -- жалобно простонал раб, стараясь поймать руку своего повелителя, но Керавн оттолкнул его и приказал ему идти в кухню, развести огонь и облить водой голову старухи, чтобы привести ее в себя.
Раб выпроводил ее за дверь, а Керавн пошел в спальню дочери, чтобы разбудить ее.