В комнате Арсинои не было никакого другого света, кроме того, которому удавалось прокрасться через отверстие под самым потолком. Косые лучи утреннего солнца падали теперь на постель, к которой подошел Керавн.
Там его дочь лежала в глубоком сне. Прекрасная голова девушки покоилась на согнутой правой руке, распущенные светло-каштановые волосы потоком струились на нежные плечи и переливались через край постели.
Еще никогда дочь не казалась ему такой прекрасной, мало того -- вид ее взволновал его сердце, так как Арсиноя напомнила ему умершую жену. И не одна суетная гордость, но и движение истинной отеческой любви невольно превратило желание его души в сердечную молитву без слов, чтобы боги сохранили это дитя и даровали ему счастье.
Он не привык будить дочерей, которые всегда просыпались и были на ногах раньше его, и ему было тяжело прервать сладкий сон своей любимицы; но это было необходимо, и он, окликнув Арсиною по имени, потрепал ее по плечу и сказал, когда она наконец приподнялась и посмотрела на него вопросительно:
-- Это я. Вставай! Вспомни, дитя, сколько сегодня предстоит дел.
-- Конечно. Но ведь еще очень рано, -- возразила она, зевая.
-- Рано? -- спросил Керавн, улыбаясь. -- Мой желудок утверждает противное. Солнце стоит уже высоко, а я еще не получил своего супа.
-- Пусть его сварит старуха.
-- Нет, нет, дитя, ты должна встать. Разве ты забыла, кого ты должна представлять? А моя завивка? А супруга префекта? И затем -- твой наряд?
-- Так уйди... Мне нет ни малейшего дела до Роксаны и до всего этого переодевания.