В этот час ее душу с новой силой взволновало старое подозрение, и, подняв правую руку как бы для клятвы, она вскричала:
-- О, судьба, судьба! Мой муж -- наследник человека, который умертвил моего отца!
-- Луцилла, -- прервал ее Вер, -- думать об этом ужасе -- нехорошо, а говорить -- безумие. Не говори этого в другой раз никогда, а меньше всего сегодня. Пусть то, что, может быть, случилось прежде, не губит настоящего и будущего, которое принадлежит нам и нашим детям.
-- Нигрин был дедом этих детей! -- вскричала римлянка с пылавшими глазами.
-- То есть тебе хотелось бы влить в их души желание отомстить императору за смерть твоего отца?
-- Я -- дочь удушенного!
-- Но ты не знаешь убийцы, а пурпур все же дороже одной жизни, потому что за него часто платят многими тысячами жизней. И затем, Луцилла... Ты ведь знаешь, что я люблю веселые лица, а у мщения мрачное чело. Позволь нам быть счастливыми, о супруга цезаря! Завтра я расскажу тебе многое еще, а теперь я должен отправиться на великолепный ночной пир, который дает в мою честь сын богача Плутарха. Я не могу оставаться с тобой, право, не могу; меня ждут уже давно. Когда мы снова будем в Риме, то никогда не говори детям о старых мрачных историях, -- я не хочу этого!
Когда Вер со своими несшими факелы рабами проходил через сад Цезареума, он увидел свет в комнате, где жила поэтесса Бальбилла, и весело крикнул ей вверх:
-- Добрый вечер, прекрасная муза!
-- Доброй ночи, поддельный Эрот.