-- Прочь с дороги! -- строго приказал Адриан.
-- Он художник, хороший художник, который уже теперь превосходит некоторых мастеров, и если ему боги...
-- Прочь, сказал я! Я не хочу ничего слышать о дерзком мальчишке! -- вскричал Адриан запальчиво.
-- Но, великий цезарь, он все же мой сын, и, ты знаешь, мать...
-- Мастор, -- прервал ее повелитель, -- подними старуху и очисти мне место.
-- О государь, государь! -- заговорила, рыдая, испуганная старуха, в то время как раб поднимал ее с некоторым трудом. -- О государь, как мог ты сразу стать таким жестоким! Разве я уже не та старая Дорида, с которой ты шутил и блюда которой тебе нравились?
Этот вопрос вызвал в памяти императора воспоминание о часе его прибытия на Лохиаду. Он почувствовал, что чем-то обязан старухе, и так как он привык платить за все с царской щедростью, то сказал:
-- За твои хорошие блюда ты получишь сумму денег, на которую вы можете купить себе новый дом. Ваше содержание будет вам выдаваться и впредь; но через три часа вы должны оставить Лохиаду.
Император говорил так быстро, как будто ему нужно было покончить с каким-нибудь неприятным делом, и прошел мимо Дориды, которая снова стояла на ногах и, точно ошеломленная, прислонилась к косяку двери.
Если бы Адриан не ушел и даже соблаговолил слушать ее далее, то она все-таки не могла бы теперь произнести ни одного слова в ответ.