Оставивъ Эвфоріона повторять свой стихъ двадцать и болѣе разъ, чтобы запечатлѣть его въ своей упрямой памяти, кесарь повернулся спиной къ домику привратника и быстрыми шагами вернулся въ ожидавшимъ его спутникамъ.
Не безъ труда пробираясь между ними среди сидѣвшихъ тамъ и сямъ на полу рабочими, онъ нѣсколько разъ похлопывалъ Тиціана по плечу и наконецъ воскликнулъ, отвѣчая на привѣтствіе встрѣтившаго ихъ Понтія:
-- Я благословляю тотъ часъ, когда я рѣшился пріѣхать сюда пораньше. Хорошій вечеръ! Отличный для меня вечеръ!!
Въ теченіе многихъ лѣтъ императоръ не чувствовалъ себя такимъ безпечнымъ и веселымъ, какъ въ этотъ вечеръ. Когда же онъ, несмотря на поздній часъ, нашелъ, что во дворцѣ еще всюду идетъ дѣятельная работа, и увидалъ, какъ много уже сдѣлано для его возобновленія, этотъ неутомимый человѣкъ не могъ удержаться, чтобы не выразить своего удовольствія и, обращаясь къ Антиною, воскликнулъ:
-- Видишь? И въ нашъ прозаическій вѣкъ съ сильною волей, прилежаніемъ и умѣньемъ можно еще дѣлать чудеса!... Объясни мнѣ, мой Понтій, какимъ образомъ воздвигъ ты эти чудовищные лѣса?
Глава двѣнадцатая.
За веселымъ вступленіемъ императора въ свое полуготовое жилище на Лохіи суждено было слѣдовать еще нѣсколькимъ не менѣе веселымъ ночнымъ часамъ.
Понтій предложилъ ему приказать временно приготовить для него нѣсколько хорошо сохранившихся комнатъ, первоначально предназначавшихся для размѣщенія свиты. Изъ оконъ одной изъ нихъ открывался свободный видъ на гавань, городъ и островъ Антиродосъ.
Благодаря предусмотрительности архитектора, привычнымъ рукамъ раба Мастора и множеству занятыхъ на Лохіи и пригодныхъ для всякаго рода службы рабочихъ, все было въ скоромъ времени устроено для ночнаго отдохновенія Адріана и его спутниковъ.
Покойное ложе, присланное префектомъ для Понтія, было перенесено въ спальную императора, а въ другихъ комнатахъ поставили походныя кровати для Антиноя и остальной свиты.