Нахально-вызывающая манера, съ какой обращался съ ней легкомысленный сердцекрушитель Веръ, возмутила его до глубины души и показалась ему столь опасной, что долго послѣ того, какъ благородные посѣтители покинули Лохію, онъ все еще думалъ о ней, давая себѣ слово, по мѣрѣ силъ, охранять внуку благодѣтеля его рода.
Онъ считалъ своей священною обязанностью оберегать и защищать дѣвушку, представлявшуюся его воображенію легкою, прекрасною пѣвчею птичкой.
Каррикатура, быстро изваянная императоромъ, показалась ему поруганіемъ надъ тѣмъ, что должно было почитаться особенно святымъ.
А сѣдѣющій властелинъ все еще продолжалъ стоять передъ своимъ уродливымъ произведеніемъ и неустанно наслаждаться имъ.
Это было больно для Понтія, ибо, какъ и всѣмъ благороднымъ натурамъ, ему тяжело было находить нѣчто мелкое, обыденное въ характерѣ человѣка, на котораго онъ взиралъ доселѣ какъ на великое, необычайное явленіе.
Какъ художникъ, императоръ не долженъ бы оскорблять такимъ образомъ красоты, а какъ человѣкъ -- беззащитной невинности.
Въ душѣ архитектора, который принадлежалъ до этого вечера къ числу горячихъ поклонниковъ кесаря, шевельнулось теперь чувство какой-то непріязни къ нему и онъ даже обрадовался, когда Адріанъ заявилъ о своемъ желаніи отправиться на отдыхъ.
Въ приготовленной для него комнатѣ императоръ нашелъ все, что онъ привыкъ видѣть у себя въ опочивальнѣ.
-- Такого пріятнаго вечера мнѣ ни разу не случилось провести вотъ уже много лѣтъ,-- сказалъ онъ въ то время, какъ Масторъ раздѣвалъ его, зажигалъ ему ночную лампочку и поправлялъ подушки.-- Хорошо ли постлали постель Антиною?
-- Такъ же, какъ въ Римѣ.