Не окончивъ еще этихъ словъ, онъ запустилъ свои жилистыя руки въ мягкую глину. Какъ опытный ваятель, разминая ее, придавая ей желаемую форму, отрывая куски и снова прилѣпляя ихъ, онъ сдѣлалъ наконецъ изъ нея женское лицо съ цѣлымъ ворохомъ локоновъ надъ нимъ. Лицо это имѣло замѣчательное сходство съ лицомъ Бальбиллы, но передавало каждую изъ ея рѣзко бросающихся въ глаза особенностей въ такомъ смѣшномъ и преувеличенномъ видѣ, что Поллуксъ не зналъ, что дѣлать отъ удовольствія.
Когда Адріанъ отступилъ наконецъ на нѣсколько шаговъ отъ своей удачной каррикатуры и потребовалъ, чтобы Поллуксъ сказалъ ему, та ли это римлянка, о которой онъ говорилъ, молодой ваятель воскликнулъ:
-- Такъ же вѣрно, что это она, какъ и то, что ты не только великій архитекторъ, но и превосходный ваятель! Бюстъ твой грубъ, но за то невообразимо, удивительно-характеристиченъ!
Императору, казалось, пластическая шутка его доставляла большое удовольствіе, потому что онъ долго со смѣхомъ любовался за нее.
Совершенно другія чувства волновали, очевидно, въ эти минуты архитектора Понтія.
Съ напряженнымъ вниманіемъ и неподдѣльнымъ участіемъ прислушивался онъ въ разговору ваятеля съ Адріаномъ и слѣдилъ затѣмъ за началомъ работы этого послѣдняго.
Позднѣе онъ отвернулся отъ произведеніи кесаря, ибо ненавидѣлъ всякое осмѣяніе прекрасныхъ формъ, которое доставляло, какъ онъ не разъ замѣчалъ, не малое удовольствіе египтянамъ.
Ему было даже больно видѣть опозореннымъ такимъ образомъ прелестное, богато-одаренное природою, беззащитное существо, къ которому онъ чувствовалъ себя привязаннымъ узами благодарности; его мучило также и то, что это дѣлалъ такой человѣкъ, какъ императоръ.
Онъ въ первый разъ увидалъ сегодня Бальбиллу, но уже ранѣе слышалъ отъ Тиціана, что она находится съ императрицей въ Кесареумѣ, и узналъ отъ того же префекта, что она приходится внучкой тому самому намѣстнику Клавдію Бальбиллу, который даровалъ свободу его дѣду, ученому греческому рабу.
Съ благодарнымъ участіемъ и преданностью обошелся онъ съ нею, когда она посѣтила дворецъ. Ея веселая, живая натура радовала его и при каждомъ необдуманномъ словѣ, сказанномъ ею, ему такъ и хотѣлось предостеречь ее какимъ-нибудь знакомъ, какъ будто узы крови или старинная дружба давали ему на это право.