-- Благодарю,-- отвѣчалъ тотъ.-- Я приложу всѣ старанія, чтобы мое произведеніе совмѣщало въ себѣ все, что я, какъ художникъ, требую отъ мраморнаго изображенія, заслуживающаго быть сохраненнымъ.
-- Какія же это твои требованія?
-- Я не всегда нахожу подходящія выраженія, чтобъ ясно передать то, что я чувствую и смутно сознаю во время творчества,-- отвѣчалъ Поллуксъ послѣ нѣкотораго размышленія.-- Чтобы скульпторъ остался доволенъ своимъ произведеніемъ, необходимы, по-моему, два слѣдующія условія: пластическое изображеніе должно, во-первыхъ, вмѣстѣ съ внѣшнимъ сходствомъ передать потомству самый характеръ, такъ сказать, душевный строй изображаемаго человѣка и, во-вторыхъ, показать тому же потомству, до какой степени совершенства достигло искусство въ эпоху, когда произведеніе это вышло изъ мастерской художника.
-- Это, пожалуй, вѣрно; но ты забываешь о художникѣ, о самомъ себѣ.
-- О своей славѣ, хочешь ты сказать?
-- Ну, да.
-- Я работаю для Паппія и для искусства: этого для меня довольно. Слава пока обо мнѣ не заботится, да и мнѣ, правду сказать, нѣтъ до нея большаго дѣла.
-- Но ты все-таки и на моемъ бюстѣ выставишь свое имя?
-- Отчего же и нѣтъ?
-- О, мудрый Цицеронъ!