Къ Кесареуму, дворцу, въ которомъ жила Сабина, примыкалъ прекрасный садъ.
Это было любимое мѣстопребываніе Бальбиллы и сегодня ей особенно хотѣлось насладиться въ саду яркимъ солнечнымъ утромъ двадцать перваго декабря. Небо и безграничное его зеркало -- море -- сіяли въ этотъ день поразительно-темною синевой. Ароматъ цвѣтущихъ кустовъ врывался къ ней въ окно, какъ бы вызывая ее оставить стѣны комнаты. Поддаваясь этому невинному искушенію, дѣвушка вышла и отыскала въ саду скамейку на солнечномъ мѣстѣ подъ тѣнью акацій. Это мѣсто отдохновенія было отдѣлено отъ болѣе посѣщаемыхъ дорожекъ живою изгородью. Гуляющіе, если только они не искали Бальбиллу, не могли ее здѣсь замѣтить; она же, напротивъ того, могла все видѣть сквозь просвѣты между вѣтвями.
Но юная дѣвушка-поэтъ была сегодня совсѣмъ не любопытна. Вмѣсто того, чтобы любоваться на оживленную стаями разныхъ птичекъ зелень, на чистое небо или на необъятную равнину моря, она устремила задумчивый взглядъ на пожелтѣвшій свитокъ папируса, видимо стараясь запечатлѣть въ памяти его сухое содержаніе.
Бальбилла поставила себѣ задачей выучиться говорить, писать и слагать стихи на эолійскомъ нарѣчіи греческаго языка.
Въ учителя она выбрала себѣ великаго грамматика Аполлонія, котораго ученики называли "темнымъ". Ученое сочиненіе, съ помощью котораго дѣвушка намѣревалась достигнуть своей цѣли, принадлежало когда-то знаменитой библіотекѣ храма Сераписа. По преданію, библіотека эта была несравненно полнѣе, чѣмъ даже знаменитое книгохранилище музея въ Брухіумѣ, сгорѣвшее при осадѣ, выдержанной Юліемъ-кесаремъ въ стѣнахъ этого города.
Никто бы не подумалъ, увидавъ Бальбиллу въ настоящую минуту, что она что-либо изучаетъ. Ни въ глазахъ, ни на лбу нельзя было замѣтить ни малѣйшаго признака напряженія; а между тѣмъ она внимательно читала строку за строкой, не пропуская ни единаго слова.
Она не походила при этомъ на человѣка, въ потѣ лица восходящаго на гору, но скорѣе на человѣка, гуляющаго по главной улицѣ большаго города и отъ души радующагося всему новому и диковинному, попадающемуся ему на пути.
Вычитавъ въ книгѣ незнакомый оборотъ рѣчи, Бальбилла выражала свое удовольствіе хлопаньемъ въ ладоши и тихимъ смѣхомъ.
Никогда не встрѣчалъ глубокомысленный ея учитель въ ученикахъ своихъ такого веселаго отношенія къ наукѣ и это его сердило. Для него наука была дѣломъ серьезнымъ, а эта причудливая дѣвушка, читая вѣщія изреченія философовъ, играла ими такъ же, какъ всѣмъ, что ей попадало подъ руку.
Просидѣвъ около часу на скамьѣ за своимъ своеобразнымъ ученьемъ, она встала, чтобы нѣсколько отдохнуть. Зная, что никто ее не видитъ, она сладко потянулась, радуясь оконченному труду, и, подойдя къ просвѣту въ листьяхъ, стала смотрѣть наружу. Ей хотѣлось знать, кто былъ этотъ мужчина въ высокой, мягкой обуви, который ходилъ взадъ и впередъ по широкой дорожкѣ передъ ея глазами.