-- Онъ тоже часто смотрѣлъ вверхъ. Даже широкій лобъ тотъ же у обоихъ... Впрочемъ, носъ Авиваала былъ болѣе согнутъ, а волосы его были менѣе кудрявы.
-- Уста нашего учителя всегда выражали серьезность и достоинство, между тѣмъ какъ губы Адріана, что бы онъ ни говорилъ и ни слушалъ, то и дѣло подергиваются, будто онъ желаетъ насмѣхаться.
-- Посмотри, вотъ, онъ обратился къ своему любимцу... Антонію. Такъ, кажется, зовутъ этого миловиднаго юношу?
-- Антиной, а не Антоній. Въ Виѳиніи, говорятъ, онъ отыскалъ его.
-- Какой красавецъ!
-- Безподобный красавецъ!... Какой ростъ, какое лицо!... Но я, впрочемъ, не желалъ бы, чтобъ онъ былъ моимъ сыномъ.
-- Любимецъ кесаря?
-- Именно потому. У него и теперь такой видъ, будто онъ всѣмъ уже насладился и ничему не можетъ болѣе радоваться.
У самаго берега моря, на небольшой площадкѣ, защищенной отъ восточнаго вѣтра ноздреватыми скалами, стояло нѣсколько палатокъ. Между ними пылали костры, вокругъ которыхъ тѣснились римскіе солдаты и императорскіе слуги. Полунагіе мальчишки, дѣти живущихъ въ этой пустынѣ рыбаковъ и погонщиковъ верблюдовъ, суетились тамъ и здѣсь, поддерживая пламя сухимъ тростникомъ и увядшими вѣтвями вереска; но какъ высоко ни поднималось пламя, дымъ однако не уносился подъ небеса, а гонимый туда и сюда внезапными порывами вѣтра, какъ распуганное стадо барановъ, разстилался маленькими тучками надъ поверхностью почвы. Казалось, ему было страшно подняться въ сѣрый, непривѣтливый и влажный воздухъ.
Наиболѣе просторная изъ палатокъ, передъ которой взадъ и впередъ попарно прохаживались четыре, приставленныхъ для караула, римскихъ солдата, была широко открыта со стороны моря. Рабы, выходившіе черезъ широкія двери ея наружу, должны были обѣими руками придерживать на своихъ стриженыхъ головахъ доски, на которыхъ стояли серебряныя и золотыя блюда, тарелки, ковши и кубки съ остатками ѣды, чтобы вѣтеръ не сдулъ ихъ на землю.