На низкомъ ложѣ, во внутренности палатки, лишенной всякихъ украшеній, у ея правой, колеблемой бурею, стѣны лежалъ императоръ. Безкровныя губы его были плотно стиснуты, руки скрещены на груди и глаза на половину закрыты. Но Адріанъ не спалъ, потому что иногда ротъ его открывался и начиналъ двигаться, будто испытывая вкусъ какого-нибудь яства. Порой онъ поднималъ длинныя, сплошь покрытыя маленькими морщинками и голубоватыми жилками вѣки, и устремлялъ взглядъ на небо или опускалъ его на средину палатки.
Тамъ, на окаймленной голубымъ сукномъ шкурѣ огромнаго медвѣдя, лежалъ любимецъ Адріана, Антиной. Красивое чело его покоилось на искусно сохраненной головѣ убитаго его повелителемъ звѣря, правая нога свободно качалась на воздухѣ, подпертая согнутою у колѣна лѣвой, а руки были заняты молосскою собакой кесаря, которая, положивъ свою умную голову на высокую, обнаженную грудь юноши, часто тянулась къ его губамъ, чтобы доказать ему свою привязанность. Но Антиной не допускалъ ее до этого и, смѣясь, сжималъ тогда руками морду животнаго или закутывалъ ему голову концомъ бѣлаго паллія, свалившагося у него съ плечъ.
Собакѣ, казалось, игра эта приходилась по вкусу; но когда Антиной вдругъ крѣпко затянулъ ткань вокругъ ея головы, она, напрасно силившись освободиться изъ стѣсняющаго ея дыханіе покрова, громко завыла и этотъ жалобный звукъ заставилъ кесаря перемѣнить положеніе и бросить на того, кто лежалъ на медвѣдѣ, недовольный взглядъ. Только взглядъ,-- ни одного слова порицанія. Вскорѣ однако измѣнилось и выраженіе глазъ Адріана: они съ такимъ любовнымъ вниманіемъ остановились на фигурѣ юноши, какъ будто она была высокимъ произведеніемъ искусства, на которое нельзя достаточно налюбоваться. И дѣйствительно, такимъ создали небожители тѣло этого смертнаго. Чудесно нѣжна и вмѣстѣ мощна была каждая мышца этой шеи, этой груди, этихъ рукъ и ногъ. Правильнѣе не могъ быть выточекъ ни одинъ человѣческій ликъ.
Антиной, замѣтивъ, что повелитель его обратилъ вниманіе на забаву съ собакой, выпустилъ изъ рукъ голову колосса и поднялъ на императора свои большіе, но мало-оживленные, глаза.
-- Что ты тамъ дѣлаешь?-- ласково спросилъ Адріанъ.
-- Ничего,-- прозвучалъ отвѣтъ.
-- Ничего не дѣлать нельзя. Если кто-либо и думаетъ, что этого достигъ, такъ онъ по крайней мѣрѣ мыслитъ, что не занятъ, а мыслить -- это уже многое.
-- Я совсѣмъ не могу мыслить.
-- Всякій можетъ, и если ты не думалъ сейчасъ, то ты игралъ.
-- Да, съ твоею собакой.