Слезы, такъ часто облегчающія горе людей, не лились у него изъ глазъ, но мучительная боль сдавливала ему сердце, туманила умъ и дѣлала весь организмъ до такой степени раздражительнымъ, что каждый знакомый голосъ, даже чуть слышный вдали, приводилъ его въ волненіе и гнѣвъ.
Прибывшіе водой не могли размѣститься въ палаткахъ, разбитыхъ для нихъ по близости къ его ставкѣ, такъ какъ онъ желалъ оставаться одинъ, совершенно одинъ, съ своей душевною тоской.
Масторъ, въ которомъ онъ доселѣ видѣлъ скорѣе полезную вещь, чѣмъ человѣка, сдѣлался теперь ему ближе, и это понятно: онъ былъ свидѣтелемъ чудесной кончины его любимца.
По истеченіи самой ужасной ночи, которую императоръ когда-либо проводилъ, вѣрный рабъ, видя его блѣднымъ какъ смерть, спросилъ, не призвать ли врача.
Адріанъ отрицательно покачалъ головой.
-- Еслибъ я могъ только,-- сказалъ онъ,-- плакать, какъ женщины, или какъ другіе отцы, у которыхъ смерть похищаетъ сыновей, это было бы для меня лучшимъ лѣкарствомъ... Вамъ, бѣднымъ, придется теперь плохо, ибо солнце моей жизни утратило свой блескъ и деревья на пути моемъ лишились зелени.
Оставшись снова одинъ, онъ сталъ тупо глядѣть въ пространство и изрѣдка бормоталъ себѣ подъ носъ:
-- Все человѣчество должно стенать вмѣстѣ со мной! Еще вчера, еслибы спросили, сколь совершенная красота дана въ удѣлъ нашему роду, оно могло бы съ гордостью указать на тебя, дивный юноша, и отвѣтить: "красота боговъ". А теперь у пальмы срубили со ствола вѣнецъ и покалѣченное созданіе должно стыдиться собственнаго безобразія. Еслибы все человѣчество слилось въ одно, то сегодня оно походило бы на человѣка, у котораго выкололи правый глазъ. Не хочу я видѣть всѣхъ этихъ тощихъ и толстыхъ уродовъ, чтобъ они не внушили мнѣ отвращенія въ собственной породѣ!... О, мой вѣрный, добрый, прекрасный другъ, какимъ безуміемъ былъ ты ослѣпленъ! И все-таки я не могу его порицать. Ты нанесъ душѣ моей тягчайшую изъ всѣхъ возможныхъ ранъ, и я даже не могу за это сердиться. Вѣрность твоя была не человѣческая, божественная.
Съ этими словами онъ всталъ и произнесъ твердымъ и рѣшительнымъ голосомъ:
-- Я простираю руки, и вы, вѣчные боги, услышьте мою клятву: клянусь, что каждый городъ въ имперіи воздвигнетъ Антиною алтарь. Друга, котораго вы у меня похитили, я даю вамъ въ товарищи. Примите же его ласково, безсмертные правители вселенной! Кто изъ васъ дерзнетъ похвалиться, что прекраснѣе его? Кто изъ васъ оказалъ бы мнѣ столько же доброты и вѣрности, какъ вашъ новый товарищъ?