-- Но что?
-- Я не рѣшаюсь высказать, что мнѣ пришло на умъ.
-- Да ну, говори же!
-- Ты знаешь, была маленькая дѣвочка. Когда я бралъ ее въ себѣ на плечи, она поднимала ручки высоко, высоко и говорила: "я большая!" Ей думалось тогда, что она выше меня, а вѣдь это была только маленькая Панга.
-- Да, въ ея собственномъ воображеніи она была велика; въ этомъ и лежитъ разгадка: для каждаго вещь только то, за что онъ ее считаетъ. Правда, меня называютъ божественнымъ, но я сто разъ на день чувствую всю ограниченность человѣческихъ силъ и человѣческой природы, за предѣлами которой я не могу ничего видѣть. На вершинѣ горы я этого не ощущаю. Тамъ мерещится мнѣ, что я дѣйствительно великъ, потому что ничто на землѣ -- ни вблизи, ни вдали -- не превышаетъ меня. И когда тамъ передъ моими взорами исчезаетъ ночь, когда блескъ юнаго солнца снова рождаетъ для меня вселенную, возвращая моему воображенію все, что только сейчасъ было объято мракомъ, дыханіе мое становится вольнѣе и глубже и легкія съ наслажденіемъ втягиваютъ болѣе чистый и легкій воздухъ поднебесья. Тамъ, наверху, среди ничѣмъ не нарушаемой тишины, ни одно воспоминаніе о томъ, что дѣлается здѣсь, внизу, не достигаетъ меня; я чувствую себя однимъ цѣлымъ съ великой, открывающейся предо мною, природой. Приливаютъ и отливаютъ морскія волны, нагибаются и выпрямляются вершины лѣсныхъ деревьевъ, туманы, испаренія и облака поднимаются вверхъ и разносятся во всѣ стороны бушующими вѣтрами -- и я чувствую себя тамъ, наверху, до такой степени слившимся со всѣмъ твореніемъ, которое меня окружаетъ, что мнѣ иногда кажется, будто имъ движитъ мое дыханіе. Какъ журавлей и ласточекъ, такъ и меня тянетъ куда-то вдаль, и гдѣ же дозволено глазу болѣе, чѣмъ на вершинѣ горы, видѣть или, по крайней мѣрѣ, предугадывать недостижимую цѣль? Безграничная даль, которой ищетъ душа, здѣсь какъ будто принимаетъ постижимую чувствами форму и взоръ касается ея предѣловъ. Свободнѣе, шире, а не только выше, чувствуетъ себя тамъ все мое существо и исчезаетъ та тоска, которая неразлучна со мной, какъ только я возвращаюсь къ жизненной суетѣ и заботы о государствѣ требуютъ мокъ силъ.... Но этого ты не понимаешь, мальчикъ!... Это -- все вещи, которыми я не дѣлился ни съ однимъ смертнымъ.
-- Но мнѣ ты не колеблешься открыть ихъ?-- воскликнулъ Антиной, который, совершенно поворотившись къ императору и широко открывъ глаза, не проронилъ ни одного изъ сказанныхъ имъ словъ.
-- Тебѣ?-- спросилъ Адріанъ и улыбка, похожая на насмѣшку, заиграла на его губахъ.-- Отъ тебя у меня такъ же мало тайнъ, какъ отъ амура Праксителя въ моей рабочей въ Римѣ.
Изъ сердца юноши кровь хлынула къ щекамъ и окрасила ихъ яркимъ пурпуромъ.
Императоръ замѣтилъ это.
-- Ты для меня болѣе чѣмъ произведеніе искусства,-- ласково поправился онъ.-- Мраморъ не можетъ краснѣть. Во времена великаго Аѳинянина красота правила жизнью, но ты доказываешь мнѣ, что богамъ угодно воплощать ее и въ нашемъ нынѣшнемъ мірѣ. Твой обликъ примиряетъ меня со всѣми противорѣчіями бытія. Я люблю тебя; но какъ же я могу требовать, чтобы ты понималъ меня? Твое чело не было создано для размышленій. Или ты развѣ понялъ что-нибудь изъ моихъ словъ?