-- Все это хорошо, но вера?... -- возразила со стоном Нефорис. -- Кроме того, Орион, вспомни, как ненавидит тебя дамаскинка.
-- Не будем говорить об этом в настоящую минуту, -- уклончиво заметил глубоко взволнованный юноша. -- Если бы я только предвидел, отец мой, что могу рассчитывать на твое согласие...
-- Но вера... вера!... -- прервал его слабеющим голосом наместник.
-- Я не изменяю своей вере! -- с жаром воскликнул Орион, целуя руку отца. -- Представь себе, как мы будем жить, Паула и я, в этом доме, где вырастет новое поколение, достойное своих славных предков.
-- О я вижу это светлое будущее! -- пролепетал костенеющим языком мукаукас и опрокинулся на подушки в глубоком забытьи.
Нефорис побежала за Филиппом, в ту же минуту в спальню вошла заплаканная Мария.
Врачу удалось вскоре привести больного в чувство. Он открыл глаза и сказал отчетливо и довольно громко:
-- Здесь пахнет мускусом; ангел смерти близко!
После этого он долго лежал без движения, не говоря ни слова, но на его лице отражалась напряженная работа мысли. Наконец Георгий глубоко вздохнул и едва внятно проговорил:
-- Что случилось, того не вернешь. Греки убили моих сыновей, притесняли египтян. Мусульманин тоже чужестранец, но он справедливее. Что сделано, то сделано... Теперь в нашей стране стало хорошо... -- Повторив несколько раз подряд последнее слово, мукаукас опять глубоко вздохнул и простонал: -- У меня ужасно озябли ноги... Нет, оставьте, не надо прикрывать их: я люблю прохладу.