Филипп и дьяконисса принесли ему грелку для ног, и больной взглянул на них с благодарной улыбкой.
-- В доме Божьем я всегда находил приятную прохладу, -- продолжал он. -- Теперь прощение церкви ободряет меня в минуту смерти. Помни, сын мой, не отступай от нее. Глава нашего дома не должен быть отступником. Новая вера приобретает все больше и больше последователей. Тщеславие и корысть покоряют тысячи сердец. Но мы обязаны твердо держаться заветов Иисуса Христа, обязаны свято хранить заветы отцов своих. Если бы я, мукаукас, захотел в угоду калифу перейти в мусульманство, он сделал бы меня своим наместником, облек в пурпур и поручил мне управление страной. Как много наших соотечественников перешло на сторону арабов! Ты также подвергнешься искушению, Орион, но, смотри, не уступай. Мусульманская вера имеет много привлекательного для невежественной массы. Наши победители придумали соблазнительные приманки для загробной жизни. Однако мы с тобой, сын мой, будем стремиться к тому непорочному раю, который обещан нам божественным Искупителем.
-- Да, да, отец! -- воскликнул юноша. -- Я останусь христианином, буду тверд и непоколебим в православной вере!
-- Хорошо! -- прервал его больной. Он боялся напоминания, что его сын хочет жениться на мелхитке, и торопливо продолжал: -- Паула... Но не станем говорить об этом... Вера... не изменяй своей... Во всем остальном, дитя мое, поступай, как хочешь. Ты честный человек, я уверен в своем сыне и потому умираю спокойно. Земных благ у тебя достаточно, материально ты вполне обеспечен. О Господи, удалось ли мне исполнить вовремя святую волю твою? Кажется, я был добрым мужем и заботливым отцом. Как думаешь ты, Нефорис? Но самым лучшим утешением для меня служит то, что много лет я был судьей в здешней стране и никогда, ни разу в жизни не поступил против совести, Господь мне в том свидетель. Для меня все были равны: богатый и бедный, могущественный и беззащитный. Кто осмелился бы сказать...
Тут Георгий замолк: силы изменили ему. Беспомощно осматриваясь кругом, он увидел внучку, стоявшую на коленях у его изголовья, напротив Ориона. Это прервало нить размышлений умирающего, который подводил итоги своей долгой, богатой значительными событиями жизни. Мария заметила, что он напрасно старается повернуть к ней голову. Ее не испугал неподвижный взор мукаукаса и багровый оттенок кожи, страшно изменивший дорогие черты. Девочка вскочила с колен и бросилась к нему на грудь в порыве отчаяния, покрывая горячими поцелуями губы и щеки страдальца.
-- Дедушка, дедушка, -- кричала она, -- не покидай нас! Умоляю тебя, поживи еще с нами!
На запекшихся губах старика мелькнуло что-то похожее на улыбку. Ему хотелось выразить словами всю нежность, которую он питал к этому юному любящему созданию, но у больного не хватило голоса, и он смог только почти беззвучно пролепетать:
-- Мария, душа моя! Ради тебя я прожил бы еще долгие годы, но передо мной открывается лучший мир... Я стою на пороге вечности... Настало время покинуть вас.
-- Нет, нет, я буду так горячо молиться, что ты непременно выздоровеешь! -- воскликнула девочка.
-- Полно, дитя мое, -- возразил Георгий. -- Спаситель зовет меня. Прощай, живи! Не привела ли ты с собой... Я не вижу ее, однако... Не привела ли ты своей Паулы? Скажи, она ушла отсюда оскорбленной?... Ах если бы Паула знала... Дочь Фомы несправедливо судила о нас!...