С этими словами Филипп бросился на диван и рассказал Горусу Аполлону о своей встрече с Орионом.
-- Но нелепее всего то, -- заключил он, -- что этот юноша почти понравился мне, так как из него на самом деле, кажется, выйдет прок, и я почти готов простить своему счастливому сопернику. Однако, -- прибавил врач, порывисто вскакивая с места, -- когда я помогу Ориону увезти маленькую Марию от старой, спятившей с ума ханжи, то немедленно брошу лечение девочки. У нас в Мемфисе немало шарлатанов, готовых ухватиться за богатую практику. Что касается меня...
-- Ты будешь по-прежнему лечить больного ребенка, -- прервал Горус Аполлон наставительным тоном.
-- Чтобы каждый день растравлять свою сердечную рану? -- воскликнул Филипп, подбегая к старику и оживленно жестикулируя. -- Ты думаешь, мне приятно встречаться с возлюбленной негодного молокососа!
-- Чем чаще это будет повторяться, тем лучше, -- отвечал ученый. -- Мало-помалу ты привыкнешь видеть в Пауле только хорошенькую девушку, каких очень много в Египте, и притом невесту другого.
-- Жаль, что сердцу нельзя сказать "куш!", как охотничьей собаке, -- возразил Филипп с презрительным смехом. -- Нет, здесь один исход! Мне нужно прочь из Мемфиса, а пожалуй, было бы еще лучше совсем исчезнуть с лица земли... Как мне жаль своего утраченного спокойствия! Неужели его нельзя возвратить?
-- А почему же и нет? Мы можем смотреть на все со своей собственной точки зрения. Я расскажу тебе одну историю из моего прошлого. Однажды я написал сочинение о старом и новом календаре, и мой учитель требовал, чтобы я прочитал лекцию об этом предмете в Александрийском музее -- теперешние школы в Александрии едва ли заслуживают этого имени, -- однако я не решался выступить перед публикой, стесняясь присутствия ученых слушателей. Тогда наставник посоветовал мне вообразить, будто бы в аудитории передо мной не людские головы, а капустные кочаны. Я последовал его совету, справился со смущением, и лекция шла как по маслу.
-- Остроумный анекдот, -- отвечал Филипп. -- Но я не вижу, что может быть общего...
-- Из моего рассказа следует, -- перебил его старик, -- что ты должен видеть в твоей обожаемой дамаскинке, конечно, не капустный кочан, а самое обыкновенное существо, которое никогда не будет тебе близким. Стоит приложить немного энергии, и ты излечишься от сладкого недуга любви.
-- Да, если бы сердце собой представляло математическую единицу, а страсть поддавалась календарной регламентации. Ты -- мудрец; твои рукописи и таблички послужили тебе стеной, которой ты защитился от юношеских увлечений.