VII
Паула вошла в комнату кормилицы, которая также вернулась домой, поискав безумную Мандану и не без некоторого колебания оставив ее на произвол судьбы.
Комната Перпетуи освещалась ярко вычищенной медной лампой; здесь все было уютно и блестело чистотой, так как хозяйка любила строгий порядок и аккуратность в своих занятиях, в одежде и обстановке. Постель кормилицы была завешена белой кисеей от комаров. Над изголовьем кровати висело распятие, стулья были обтянуты хорошей материей различных цветов из остатков домашнего тканья; красиво сплетенные соломенные циновки устилали пол; на подоконниках и в переднем углу, где над аналоем возвышалась глиняная фигура Спасителя, стояли комнатные растения, наполнявшие мирный утолок нежным ароматом.
-- Ты страшно напугала меня, дитя мое, -- заметила Перпетуя, заботливо запирая за собой дверь. -- Как можно приходить так поздно!
-- Мне было невыносимо оставаться одной! -- оправдывалась девушка.
-- Ты, кажется, плачешь? -- спросила со вздохом кормилица; ее умные глаза тоже наполнились слезами. -- Что с тобой, моя бедняжка?
С этими словами она погладила девушку по голове; Паула бросилась к ней на грудь, обхватила руками шею преданной служанки и громко зарыдала. Маленькая матрона дала ей выплакаться, потом вытерла свои слезы и слезы девушки, упавшие на ее гладкие седеющие волосы. Затем она взяла Паулу за подбородок, повернула к себе ее лицо и заметила с твердостью:
-- Теперь ты поплакала -- и довольно; я не мешала бы тебе предаваться своему горю, потому что слезы облегчают человека, но у нас с тобой мало времени. Говори же мне откровенно, о чем ты горюешь? Верно, опять старая песня: тоска о прошлом, недовольство или что-нибудь новое?
-- К несчастью, да, -- отвечала девушка, нервно теребя свой платок. -- Моему терпению пришел конец, -- продолжала она с возрастающей горячностью, -- и мне невозможно оставаться дольше в доме дяди... Ведь я не каменная! Когда вечером боишься приближения ночи, а поутру -- наступающего дня, который принесет только одно горе...
-- Тогда следует образумиться, душа моя, и сказать себе, что из двух зол благоразумнее всего выбрать меньшее. Повторяю тебе в сотый раз: если мы покинем здесь верное убежище и отправимся на чужбину, то едва ли встретим там что-нибудь лучшее.