Но что это были за лица!
Одно мясистое, сильно обросшее неровной бородой, почти черное и столько же дикое и зверское, как другое - бледное и худое, носившее выражение хитрости и злобы. Тупо и пошло смотрели кровянистые стеклянные выпуклые глаза первого, между тем как глаза другого беспокойно бегали по сторонам.
Это были сообщники Эвергета, это были убийцы.
Скованная ужасом и отвращением, стояла она и боялась, что ужасные люди услышат судорожное биение ее сердца.
- Молодчик прошел за кабачок, видно, он знает ближайшую дорогу к могилам; пойдем за ним и быстро завершим дело, - сказал широкоплечий убийца резким прерывающимся шепотом.
Этот голос показался Клеа еще кошмарнее лица самого чудовища.
- Чтобы он услышал наши шаги? Эх ты, глупая башка! - возразил другой. - Когда он с четверть часика подождет свою милую, я позову его по имени женским голосом, и при первом шаге в пустыню ты раскроишь ему затылок мешком с песком. У нас еще много времени, ведь до полуночи осталось добрых полчаса.
- Тем лучше, - добавил другой, - наши кувшины с вином еще далеко не опорожнены, и мы за него заплатили вперед, пока ленивый хозяин не завалился спать.
- Ты можешь выпить еще только два кубка, - приказал худощавый. - На этот раз нам придется иметь дело со здоровым молодцом. Сетнава больше нет, а дичь не должна иметь ни широких уколов, ни резаных ран. Мои зубы не такие, как у тебя, когда ты трезвый. Даже воронье мясо я не могу разрывать, если оно жесткое. Если ты напьешься и ударишь неудачно, а мне не удастся исколоть его иглой, то дело наше будет плохо. Но почему римлянин не велел дожидаться своей колеснице?
- Да, почему он ее отпустил? - спросил первый и с открытым ртом прислушивался к удалявшемуся звуку колес.