- Трудно сказать. В некоторых отношениях он превосходит мои ожидания, в других - далеко не оправдывает их. Начало его работы всегда много обещает, но конец часто выходит скомканным. Он быстро схватывает предметы... Но все же, по моему мнению, ему недостает настоящей художественной жилки... К тому же он все как будто куда-то торопится...
- Ну, это такой недостаток, который проходит с годами. Под твоим руководством, при усердии и старании...
- Он приобретет, вы считаете, то, чего ему недостает? Я тоже так думал. Но, повторяю, он странный человек: в формах он не видит сути искусства.
Король пожал плечами и сказал:
- Дай ему рисовать глаза, губы, носы.
- Я и думаю сделать это в Антверпене, - ответил Моор.
- Какой там Антверпен! Ты остаешься здесь, Антонио. Жена и дети - это, конечно, дело почтенное. Я видел портрет твоей супруги: это здоровая, питательная пища. Но здесь ты имеешь амброзию - ты понимаешь, о ком я говорю! Софронизба любит тебя - по крайней мере так говорила мне королева.
- Да, я сознаюсь, что тяжело покидать благосклонного монарха и такую женщину как Софронизба. Но без хлеба насущного сыт не будешь. Такова уж жизнь. Я покидаю здесь друзей, дорогих старых друзей, а находить новых в мои годы нелегко.
- Твои друзья - мои друзья, и если ты действительно мне друг, то ты останешься. А теперь - довольно! До свидания, Антонио! Завтра, быть может, увидимся. Счастливец же ты, Антонио! Не успею я уйти отсюда - и ты опять погрузишься в мир красок. А мне приходится лезть в ярмо, в тяжелое ярмо!
После ухода короля Моор принялся за работу. После обеда он стоял перед мольбертом и писал, как вдруг, без всякого условного знака, дверь, ведущая в мастерскую, распахнулась и на пороге опять показался Филипп. Лицо его было веселее и оживленнее обыкновенного, но эта веселость как-то не шла к нему: он точно надел на себя чужое платье. Он держал в руке письмо и воскликнул: