- Значит, ты принадлежишь к числу тех, для кого достаточно одного взгляда на изображение или фигуру какого-нибудь человека, чтобы Эрос наполнил их сердце любовью?
- Что за мысль! - возразила с жаром Мелисса. - О нет, нет, разумеется, нет!
- Нет? - спросил Филострат с возрастающим изумлением. - В таком случае твоя богатая надеждами юная душа ожидает, что он, подобно Титу, при помощи богов, сделается благодетелем мира?
Мелисса робко взглянула на матрону, все еще разговаривавшую с сенатором, и возразила скороговоркой:
- Его называют убийцей. Но я знаю наверняка, что его терзают муки душевные и телесные, и так как один весьма сведущий человек сказал мне, что из миллионов людей, находящихся под властью цезаря, нет ни одного, кто бы помолился за него, то мне сделалось так больно... Я не могу выразить...
- И поэтому, - прервал ее философ, - тебе показалось похвальным и угодным богам быть первою и единственною личностью, которая добровольно и тайно приносит за него жертву на алтарь божества? Так вот в чем дело. И сказать правду, дитя, тебе нечего стыдиться.
Затем его лицо вдруг омрачилось, и, изменив тон, он строго спросил:
- Ты христианка?
- Нет, - ответила Мелисса решительно, - Мы греки. Как могла бы я принести кровавую жертву великому Асклепиосу, если бы я веровала в Распятого?
- В таком случае, - сказал Филострат, и глаза его ярко заблистали, - в таком случае я от имени богов могу уверить тебя, что твоя молитва и твоя жертва были им угодны и что я сам обязан тебе, благородная девушка, великою радостью. Теперь еще одно: что ты чувствовала, когда оставила храм?