На востоке и на юге небо было покрыто густым туманом, поднимавшимся из больших озер и из маленького заливчика, врезавшегося далеко в землю. Степной ветер, дувший днем очень сильно, несколько унялся к ночи; чувствовалась прохлада, предшествующая и в Египте восхождению солнца.
Кому случалось быть прежде в этом пограничном местечке с его пастушечьими палатками, хижинами и небольшим количеством более или менее сносных домов, тот, конечно, не узнал бы его в эту ночь.
Даже единственное замечательное строение местечка, за исключением храма бога солнца Тума, большой укрепленный амбар для запасов, представлял в эту ночь какой-то странный вид, Хотя его длинные белые стены выдавались, как и всегда, в темноте ночи, но, обыкновенно, в этот час в местечке все спало тихо и спокойно, тогда как в эту ночь заметно было необыкновенное оживление. Этот амбар служил также укреплением для отражения разбойничьих нападений шазушаров [бедуины , потревоженные в Египте и направлявшиеся в Азию, чтобы кочевать по пустыням], обходивших защищенные границы сухим путем; за неразрушимыми стенами этого здания находился египетский отряд, который мог устоять против значительной военной силы.
Сегодня же это имело вид, точно тут хозяйничали дети пустыни; но все эти женщины и мужчины, суетившиеся у стен и на самих стенах гигантского здания, были не шазушары, а евреи. С громкими криками таскали они пшеницу, рожь, ячмень и вообще все припасы, находившиеся в амбаре; они начали свое дело еще до захождения солнца и складывали награбленное в мешки, чашки, кружки, чаны, одним словом, кто во что мог.
Наиболее знатные не участвовали в этом грабеже, однако, тут немало видно было и детей, которые просто пригоршнями таскали припасы из амбара. Иные же дети и женщины с факелами освещали отделения амбара, чтобы их единоплеменникам удобнее было грабить. Кроме того, перед тяжелыми замкнутыми воротами, пригодными для любой крепости, ярко горели смоленые факелы и в разливаемой ими полосе света ходили взад и вперед вооруженные пастухи. Если же изнутри бросали каменья или слышались ругательства на египетском языке, то стоявшие вне здания евреи отвечали насмешками и бранью.
В день праздника жатвы, во время первой вечерней стражи появились в Суккоте евреи из столицы и объявили своим единоплеменникам, -- число которых в двадцать раз превышало численность живших там египтян, -- что они ночью оставляют Танис и что евреи, живущие в Суккоте, должны также готовиться в путь.
Тогда между евреями началось ликование, что они в ночь новолуния, после весеннего равноденствия, когда начинается праздник жатвы, должны также, как и их единоплеменники из Таниса, города Рамзеса, собраться каждая семья в своем доме для торжественного ужина. Кроме того, им приказано было передать от имени старейшин племен, что для них настал день освобождения и Господь Бог поведет их в землю обетованную.
Как в Танисе, так и здесь нашлось много малодушных и боязливых людей, отделившихся от своих единоплеменников; они все попрятались куда попало, лишь бы только остаться на своем месте. Как в Танисе Аарон и Нун уговаривали маловерных, точно так и здесь Елеазар, сын первого и знатнейшего старейшины еврейского племени, Гур и Нагезон старались усовещивать тех, которые не решались оставить Египет.
Мирьям же, сестра Моисея, ходила из дома в дом и своею пламенною речью вливала надежду в сердца людей, говоря, что на следующий день с первыми лучами солнца начнется новая жизнь счастья и блаженства не только для них, но и для их детей, внуков и всего потомства.
Немного нашлось людей, которых не тронули речи пророчицы. Действительно, в Мирьям было что-то величественное; когда она говорила, ее большие черные глаза всегда блестели при этом таким дивным огнем, что невозможно было противиться их взгляду: он покорял себе все сердца.