-- Господь Бог принял твою клятву и к ней я присоединяю еще и другую. Наступит час, когда ты, в воспоминание об этом памятнике из камней, засвидетельствуешь о том, в чем ты мне теперь отказываешь; между нами не должно быть никакой вражды. Если же Всевышнему угодно будет сделать тебя предводителем народа, то я охотно передам тебе это звание, так как ты участвовал в нескольких войнах и более искусен в военном деле чем я. -- А тебе, Мирьям, я напоминаю, что эти камни будут свидетелями твоего разговора с Осиею. Напоминаю также тебе и о словах, сказанных отцом Осии под этим самым деревом, и я призываю Бога в свидетели, что если бы Ури, мой сын, мое утешение, пошел бы в народ говорить о предложении фараона, то заслужил бы мое проклятие, которое отравило бы ему всю жизнь, между нашим народом найдется много легковерных, которых не трудно отвратить от почитания истинного Бога. Еще напомню тебе, Мирьям: если ты будешь искать меня, то всегда найдешь готовым помочь тебе, а дверь, которую я открыл тебе, никогда не закроется, чтобы ни случилось!
С этими словами он повернулся и ушел.
Они остались одни.
Осия, мечтавший всю дорогу о свидании с возлюбленной, вдруг точно встревожился и поник головою, Мирьям же, при приближении Осии, думавшая встретить его с радостью и вознаградить за любовь и верность, теперь, при виде этого безыскусственного памятника, смутилась, опустилась на землю и прислонилась головою к сучковатому стволу дерева.
Долго под сикоморою ничего не было слышно, кроме тихих стонов Мирьям и нетерпеливых шагов Осии, который, однако, не осмеливался беспокоить девушку.
Он никак не мог понять, что такое случилось с его возлюбленной.
Из речей Гура он узнал, что Моисей не допускал никакого посредничества; но все же Осии казалось, что те льготы, которые обещал фараон народу были милостью, ниспосланною свыше. Никто еще из евреев не знал об этом, и если Моисей именно был таков, каким знал его Осия, то Бог, вероятно, откроет ему глаза и укажет, что Он Сам избрал Осию, чтобы, через его посредство, привести народ еврейский к лучшей участи; он нисколько не сомневался, что перетянет на свою сторону и отца.
Но вот Мирьям поднялась: Осия, исполненный уверенности в успехе данного ему поручения, пошел, к ней навстречу и хотел заключить ее в объятия, но она отшатнулась от него и ее тихий грудной голос звучал теперь как-то резко и неприятно, когда она спросила воина, почему он так долго мешкал с возвращением и что он имел ей сообщить.
Она любила Осию, но в то же время предчувствовала, что и он явился с такими же предложениями, как и Ури, и гневные слова старого Нуна так и звучали у ней в ушах. Она боялась, что и ее возлюбленный шел ложным путем. Гур своим неожиданным поступком несколько охладил, вспыхнувшую в сердце Мирьям страсть к Осии, так что теперь она могла рассуждать хладнокровнее и благоразумнее; ей хотелось узнать, почему Осия, которого она призывала именем Божиим, так долго не возвращался и что его задерживало в Танисе; кроме того, ей показалось странным, почему Ефрем не вернулся вместе с дядею.
На безоблачном небе мерцали звезды, а там, на земле, под сикоморою, против дома Амминадава, сидела Мирьям и боязливо предлагала Осии вопросы, на которые тот отвечал отрывисто и нетерпеливо.