- Нет, нет, скажите, мейстер!
- Вы не будете обо мне думать лучше, если я скажу вам.
- Ну, будем тогда говорить о чем-нибудь другом.
- Нет, Вильгельм, мне нечего стыдиться, потому что меня никто не сочтет за трусливого зайца!
Музыкант рассмеялся и воскликнул:
- Вы - и трусливый заяц! Сколько испанцев отправил на тот свет клинок вашей шпаги?
- Больше ранил, господин, гораздо чаще ранил, чем убивал, - возразил Аллертсон. - Если бы сам черт меня вызвал, я бы спросил его: 'Флерет[19], господин, или испанский кинжал?' Но есть один, перед которым я трепещу, и это мой лучший и в то же время мой худший друг, он такой же нидерландец, как вы, он, знайте это, тот самый человек, который едет подле вас. Да, господин, когда меня охватывает бешенство, когда у меня даже усы начинает подергивать, то у меня улетучивается и последняя капля разума так же быстро, как ваши голуби, когда вы даете им свободу. Вы не знаете меня, Вильгельм.
- Неужели, мейстер? Сколько же раз нужно видеть вас командующим или посещать ваши фехтовальные классы?
- Шник-шнак, тогда я бываю спокоен, как вода вон там во рву, но если мне что-нибудь не по нутру, если... ну, как бы вам это сказать без красивостей, сравнений, коротко и ясно...
- Говорите, говорите.