Дон Хулиан. Неблагодарность, злоба, низкие страсти, подлая клевета, всего не перечесть!
Дон Северо. Это дело случая.
Дон Хулиан. Нет, брат. Я знаю, чьих рук это дело.
Дон Северо. Уж не моих ли?
Дон Хулиан. И твоих. А началось со сплетни, позорившей мою честь. И я трус, ревнивец, негодяй, подлец, позволил этому юноше уйти из моего дома! Он оказался порядочным человеком, а я -- неблагодарным. Да, неблагодарным! Ты знаешь, я живу в роскоши, я богат, но помнишь ли ты, откуда мое богатство?
Дон Северо. Нет, не помню.
Дон Хулиан. Вот она, награда за великодушный поступок, за высокий порыв, который побудил человека без лишних слов спасти своего друга.
Дон Северо. Но ведь ты из благодарности чуть не пожертвовал своей честью и счастьем. Чего еще можно требовать? Всему есть предел: и добру, и злу. Он гордый... заупрямился... и хотя ты противился, он ушел, поселился в этой конуре. Кто мог этому воспрепятствовать?
Дон Хулиан. Да все, если б занимались своими делами, а не болтали языками и не тыкали пальцем. Скажи, какое им дело до того, что я, исполняя священный долг, относился к Эрнесто как к своему сыну, а она считала его братом? Неужели только потому, что на прогулке и в театре стройный юноша появлялся рядом с моей молодой женой, можно было заподозрить их в низости? Неужели только греховная любовь соединяет мужчину и женщину? И нет ни дружбы, ни благодарности? Но даже если так, почему кто-то другой должен мстить за мою поруганную честь, когда у меня есть руки и оружие?
Дон Северо. Ты прав, посторонние не должны вмешиваться, но я твой родной брат, носящий то же имя, разве я мог молчать?