-- Эй, Лейзеръ, бери шинельку и живо, маршъ!
-- Куда прикажете, ваше благородіе?-- вытянувшись передъ "старшимъ", спросилъ Лейзеръ, сразу не сообразивъ, въ чемъ дѣло.
Михайловъ неожиданно вспылилъ:
-- Ишь, еще спрашиваетъ, куда? Маршъ, говорятъ тебѣ. Въ Дату поѣдешь съ другими солдатами; вотъ куда! Ну чего ротъ разинулъ?! Чтобъ сію минуту готовъ былъ!
Ошеломленный Лейзеръ не посмѣлъ больше разговаривать. Онъ по опыту зналъ тяжелую руку унтера и не хотѣлъ испытывать на себѣ послѣдствія его гнѣва. Но пока онъ торопливо отыскивалъ свою шинель и натягивалъ на себя сапоги, руки его нервно дрожали и сердце сжималось какой то странной жутью и тревогой. О морѣ онъ имѣлъ очень смутное представленіе; онъ видѣлъ его одинъ только разъ, когда его съ товарищами везли на пароходѣ въ И--скую гавань изъ Николаевска. И это море показалось ему тогда такимъ необъятнымъ и грознымъ, что теперь онъ даже не могъ себѣ представить, какъ онъ очутится среди его безбрежнаго простора на утлой лодочкѣ. Но его тревога мгновенно разсѣялась, какъ только онъ вышелъ къ берегу, гдѣ веселой гурьбой толпились рабочіе, солдаты и орочи, гдѣ вода въ гавани манила своей безмятежной тишиной, гдѣ воздухъ былъ наполненъ такой бодрящей свѣжестью осенняго утра, гдѣ, словомъ, все казалось такимъ свѣтлымъ, простымъ и нисколько не страшнымъ.
-- Ну что? Все готово?-- спросилъ Петръ Васильевичъ, стоя въ лодкѣ и окидывая глазами всю свою маленькую флотилію.
-- Кажись, все,-- отозвались рабочіе и солдаты.
-- Ну, въ такомъ случаѣ, съ Богомъ, отчаливай!
Гребцы отвязали веревки, которыми были прикрѣплены къ берегу лодки, и стали отталкиваться веслами отъ прибрежныхъ камней. Лодки одна за другой начали отходить. "Эй, баркасъ, не отставать!" -- крикнулъ Петръ Васильевичъ. Но тяжелый неуклюжій баркасъ не могъ поспѣвать за легкими лодками, и потому пришлось подождать его. Вскорѣ всѣ выравнялись и пошли рядомъ. Гребли рабочіе и солдаты, орочи же исполняли роль рулевыхъ. Труднѣе всего приходилось сидѣвшимъ на баркасѣ. Гребцы усердно налегали на весла, такъ что уключины трещали и скрипѣли, но несмотря на всѣ ихъ старанія, тяжелая посудина подвигалась впередъ съ убійственной медленностью.
Предсказаніе Ивана Михайловича на этотъ разъ не вполнѣ оправдалось. Въ открытомъ морѣ, правда, чувствовалось легкое дуновеніе южнаго вѣтра, но большой зыби не было; а главное, не было тѣхъ коварныхъ крутыхъ волнъ съ бѣлыми гребешками, которые опаснѣе всего для маленькихъ лодокъ. Зато мертвая зыбь тяжело и плавно перекатывалась со стороны открытаго пролива къ берегу. Она подкрадывалась къ плывущимъ совершенно неожиданно и незамѣтно: внезапно подъ лодкой поверхность моря вздувалась округло, выпуклымъ продолговатымъ сводомъ, нечувствительно, точно на качеляхъ, подбрасывая лодку высоко вверхъ, а черезъ мгновеніе сводъ куда то проваливался, оставивъ вмѣсто себя глубокое корыто, на днѣ котораго уже лежала лодка, а сводъ оказывался рядомъ и на гребнѣ его покачивался баркасъ. Сначала эти плавные исполинскіе розмахи немного пугали не привыкшихъ къ морю солдатъ и рабочихъ, но очень скоро они освоились съ ними, и это мѣрное колыханіе начало даже нравиться имъ: казалось, кто то невидимый, но сильный и добрый, убаюкивалъ ихъ могучей рукой. Послышались шутки, смѣхъ, остроты. Особенный восторгъ проявлялъ бѣлобрысый солдатикъ Сергѣй Неурядовъ, первымъ вызвавшійся плыть въ Дату. Уроженецъ Поволжья онъ съ дѣтства сроднился съ водной стихіей и до страсти любилъ ее. Попавъ въ И--скую гавань, онъ давно съ завистью посматривалъ съ высокихъ мысовъ на море и давно его неудержимо влекло въ этотъ безграничный просторъ. Теперь, когда его завѣтная мечта осуществилась, когда онъ чувствовалъ подъ собой мѣрное, неторопливое колыханіе воднаго гиганта, а взоръ его могъ безпрепятственно скользить по колеблющейся поверхности моря на десятки верстъ кругомъ -- онъ ощущалъ приливъ необычайной радости и веселія; ему неудержимо хотѣлось пѣть и въ родной пѣснѣ излить волновавшее его чувство восторга. Онъ затянулъ высокимъ теноркомъ: