"Внизъ по ма-а-атушкѣ-ѣ по Волгѣ Во-о-ол-гѣ"...
Но голосъ у Неурядова былъ неважный и едва онъ запѣлъ, какъ кругомъ послышался хохотъ и ѣдкія восклицанія. "Эхъ, ты, запѣвало горемыка! Ровно нерпа захрюкалъ!" "Чего нерпа? Нерпа, братъ, таково высоко не вытянетъ!" ядовито вставилъ рабочій Огневъ, "такъ только волку матерому впору заголосить!"
Но Неурядовъ ничуть не обидѣлся. "Эхъ, вы пермяки -- соленыя уши! {Такъ почему то дразнятъ въ Сибири выходцевъ съ Урала.} замѣтилъ онъ добродушно, "много вы въ пѣсняхъ то понимаете!" и онъ безнадежно махнулъ рукой и еще крѣпче налегъ на весла. Но едва онъ замолчалъ, послышалось гораздо болѣе оригинальное пѣніе.
Это пѣлъ одинъ изъ орочей, сидѣвшихъ на кормѣ. Онъ выводилъ воющимъ голосомъ однообразную ноту, то ускоряя, то замедляя темпъ, то повышая звукъ, то понижая его до степени шепота. Это была импровизація, на какую способенъ любой орочъ. Гребецъ пѣлъ о томъ, что въ Дату ѣдетъ много русскихъ, которые везутъ хорошій рисъ и огненную воду, что у этихъ русскихъ отличныя ружья, черные унта, что губы у нихъ красны, точно вымазаны кровью, а носы прямые и плоскіе, какъ доски, и волосы обрѣзаны. Онъ пѣлъ о томъ, что море нынче хорошее, что богъ Андури веселъ, не сердится и не шлетъ большого вѣтра. И обо всемъ, что бросалось въ глаза и что взбредало на умъ безхитростному сыну природы, онъ тутъ же слагалъ незатѣйливую пѣсенку. А русскіе рабочіе слушали непонятную для нихъ рѣчь и ихъ забавлялъ этотъ напѣвъ, похожій на причитаніе калики-перехожаго. Нерѣдко они сопровождали какую нибудь особенно высокую нотку ороча взрывами здороваго хохота; но онъ не смущался и продолжалъ самъ упиваться своей мелодіей.
Пользуясь попутнымъ вѣтромъ, Иванъ Михайловичъ распорядился поставить парусъ. Это ускорило ходъ лодокъ и облегчило гребцамъ работу. Шли по возможности не далеко отъ суши, такъ что всѣ подробности береговыхъ обрывовъ съ чернѣвшими въ нихъ скалами базальта и красными полосами древнихъ лавъ были отлично видны и только тамъ, гдѣ попадались фіорды, далеко врѣзывавшіеся вглубь материка, или гдѣ у прибрежныхъ обрывовъ морское дно было усѣяно опасными рифами, приходилось нѣсколько отдаляться отъ береговъ.
Послѣ полудня зашли въ маленькую бухточку, чтобы отдохнуть и подкрѣпиться. Въ бухточкѣ было такъ красиво и уютно, какъ въ хорошо убранной комнатѣ. Съ трехъ сторонъ она была ограждена почти отвѣсными блѣдно красными, черными и сѣрыми скалами базальта; глыбы послѣдняго самой причудливой формы валялись у подошвы скалъ въ водѣ. Вода въ бухтѣ была прозрачна, какъ хрусталь, и каждый камешекъ на днѣ ея былъ виденъ, точно подъ стеклянымъ колпакомъ. По трещинѣ въ скалахъ, сбѣгая, журчалъ чистый, какъ слеза, холодный ключъ. Рабочіе живо набрали на прибрежной полосѣ сухого плавника (выброшенный моремъ плавучій лѣсъ) и развели огонь. Послѣ основательной прогулки по морю чай и завтракъ показались всѣмъ необыкновенно вкусными.
Отдохнувъ, поплыли дальше. Вѣтеръ между тѣмъ совершенно стихъ, туманъ разсѣялся и на прояснившемся небѣ показался золотистый солнечный дискъ. Море окрасилось въ нѣжные голубоватые тона.
На сѣверѣ въ прозрачномъ воздухѣ ясно вырисовывалась черная округленная громада какого то мыса, далеко вдававшагося въ море. До него, казалось, рукой подать.
-- Ванька, а Ванька!-- крикнулъ Неурядовъ, обращаясь къ Ивану Михайловичу.-- Это какая гора?
Иванъ Михайловичъ, курившій трубку, отвѣтилъ не сразу. Онъ точно обдумывалъ что то, и только спустя нѣкоторое время, произнесъ: "какая гора?"