-- Эвона, какая?...-- Ослѣпъ ты, что ли? Вонъ эта, что впереди!
-- Эта? Это Датинскій мысъ.
Иванъ Михайловичъ презрительно фыркнулъ и помоталъ головой. "Ничего ты, парень, не понимаешь. Еще далеко надо плыть. Это только такъ оказываетъ, будто близко".
Дѣйствительно, плыть пришлось еще болѣе трехъ часовъ. Уже солнце давно опустилось за горы и пепельно сѣрыя тѣни сумерекъ легли на море и берегъ, уже въ потемнѣвшемъ небѣ начали зажигаться трепетными искорками первыя звѣздочки, когда путешественники подошли наконецъ къ устью р. Тумнина. Въ наступившей полутьмѣ едва можно было различить широкій просвѣтъ въ горахъ, откуда открывалась долина величавой рѣки.
Иванъ Михайловичъ и другіе орочи встали въ лодкахъ во весь ростъ и привычнымъ глазомъ всматривались впередъ. Предстояло пройти одно опасное мѣстечко. Тамъ, гдѣ воды могучей рѣки встрѣчались съ моремъ, образовались подводныя мели (баръ), на которыхъ даже при слабомъ вѣтрѣ ходили опасные буруны. И теперь, несмотря на то, что въ открытомъ морѣ было почти тихо, на барѣ перекатывались крутые валы. Но опытные орочи ловко провели здѣсь свои суда, такъ что только въ баркасъ попало немного воды.
Уже въ полной темнотѣ вся флотилія достигла, наконецъ, большого ороческаго стойбища Даты, раскинувшагося на невысокомъ плоскомъ берегу у одного изъ глубокихъ рукавовъ Тумнинскаго лимана. Въ стойбищѣ прибытіе гостей вызвало необыкновенную суетню.
Сотни собачьихъ глотокъ заливались самымъ свирѣпымъ лаемъ и воемъ. Изъ всѣхъ юртъ повыбѣжали люди и столпились у причаловъ. Узнавъ, кто пріѣхалъ, датинскіе жители принялись прежде всего энергично разгонятъ собакъ, награждая ихъ пинками и весьма не лестными прозвищами. Только послѣ того, какъ неистовые четвероногіе стражи были усмирены, прибывшіе рѣшились выйти на берегъ. Здѣсь ихъ ждала самая радушная встрѣча. Сѣдовласый датинскій старѣйшина Тимофей привѣтствовалъ первый гостей и пригласилъ ихъ въ свою юрту. Такъ какъ разгружать лодки было уже поздно, то ихъ только хорошо укрыли брезентами на случай ненастья и оставили такъ до утра подъ наблюденіемъ двухъ караульныхъ. Остальные всѣ отправились на ночлегъ къ орочамъ въ юрты.
Въ большой юртѣ ороча Хиню, гостепріимно пріютившаго у себя на ночь солдатъ и рабочихъ, ярко пылалъ на полу костеръ. Веселое пламя острымъ языкомъ лизало донышко закоптѣлыхъ чайниковъ и котелковъ, въ которыхъ кипятилась какая то каша. Дымъ поднимался кверху и уходилъ въ большое квадратное отверстіе въ крышѣ. Гости и хозяева расположились вокругъ огонька на землѣ, примостившись, какъ кто могъ. Орочонки съ дѣтьми сбились въ кучку въ одинъ уголъ и оттуда съ робкимъ любопытствомъ поглядывали на русскихъ. Мущины держали себя совершенно спокойно и развязно, и, какъ умѣли, объяснялись съ чужеземцами, больше при помощи жестовъ и мимики. Среди рабочихъ и солдатъ, усѣвшихся тѣснымъ кружкомъ за чайникомъ, изъ котораго валилъ густой паръ, шелъ оживленный разговоръ по поводу пережитыхъ впечатлѣній. Болѣе всѣхъ доволенъ былъ путешествіемъ Неурядовъ.
-- Вотъ говорятъ, будто въ морѣ страшно. А оно и вовсе нестрашно!-- повѣствовалъ онъ... Право слово! Все равно, что у насъ на Волгѣ.
-- Пошелъ ты съ Волгой со своей!-- обрывалъ его Огневъ;-- затвердила сорока: Волга да Волга! Ты думаешь, много моря то видѣлъ. Нѣтъ, братъ, ты моря то настоящаго еще и не нюхалъ. Велико дѣло: вдоль бережка да въ тихую погоду проползти... Нѣтъ, ты бы въ шторму то попробовалъ, тогда бы, небось, Лазаря и запѣлъ.