-- Ничего не запѣлъ бы -- огрызался Неурядовъ: я, паря, воды ни вотъ столько не боюсь. Мальчонкой махонькимъ еще былъ -- сколько разъ тонулъ, а все Богъ миловалъ, по сю пору цѣлъ. Мнѣ что шторма?! Въ шторму то еще веселѣе. Поставилъ парусокъ, да знай, зачесывай!..
-- Ну, не очень то зачесывай. Легко ты, я вижу о морѣ то понимаешь, потому въ головѣ у тебя еще вѣтеръ гуляетъ. Ты вотъ лучше спроси у нихъ у орочонъ, они тебѣ все въ лучшемъ видѣ растолкуютъ, какое такое бываетъ на морѣ столпотвореніе. Что Хиню, наму манга? {Наму манга -- на морѣ скверная погода.} -- внезапно обратился Огневъ къ орочу, внимательно слушавшему на половину непонятный для него споръ. Хиню не сразу понялъ, чего отъ него хотятъ, но, сообразивши, сдѣлалъ испуганное лицо, живо закачалъ головой и замахалъ руками: "Манга, анайе, ма-анга"!
-- Да мнѣ что твой орочонъ?-- не унимался солдатикъ -- они, извѣстно, трусы.
-- Кто? орочоны то трусы? Нѣтъ, парень, шалишь Противъ кого другого, а противъ нихъ нашему брату не выстоять. Онъ орочонъ все равно, что звѣрь таежный -- днемъ ли, ночью ли -- куда хоть его пошли, хоть за сто верстъ -- одинъ пойдетъ: въ сопки, въ лѣсъ, по морю, ему все одно. А вашъ братъ, даромъ, что солдатъ, не больно то храберъ на походы.
-- Не трусъ, говоришь? а зачѣмъ они насъ такъ боятся? ихъ, ежели пять здоровыхъ мужиковъ соберется, а погрози имъ только кулакомъ, сейчасъ всѣ врозь,-- какъ зайцы. Храбрецы то -- пятеро отъ одного не побѣгутъ.
-- Потому и бѣгутъ, что, значитъ, смирные они. Они людей обижать не любятъ. Это еще не трусъ -- ежели смирный. А вотъ ты на медвѣдя одинъ на одинъ пойдешь съ копьемъ? Нѣтъ? то-то. Вотъ это не трусъ. А изъ орочонъ рѣдкій кто нѣсколько штукъ своими руками не ухлопалъ. Ты, Хиню, сколько медвѣдей на своемъ вѣку поймалъ? Мафа {Мафа -- медвѣдь.}, говорю, сколько убилъ?
Хиню вынулъ трубку изо рта, добродушно осклабился и показалъ обѣ руки съ растопыренными пальцами.
-- Вотъ видишь!-- торжествующе вскричалъ Огневъ, онъ десятокъ штукъ звѣря этого уложилъ, а ты -- горе богатырь, хоть на одного то пошелъ бы? Нѣтъ напрасно ты на орочоновъ то поклепъ наводишь!
Но Неурядовъ все же не хотѣлъ признать себя побѣжденнымъ и споръ, то разгораясь, то принимая болѣе мирный характеръ, затянулся далеко за полночь. Остальные рабочіе и солдаты почти не принимали въ немъ участія. Лейзеръ меланхолически слушалъ горячія разсужденія Неурядова и подъ шумъ голосовъ спорившихъ въ его памяти почему то съ необыкновенной отчетливостью воскресали картины далекой -- далекой родины. И вспомнилось ему мѣстечко Кіевской губерніи, гдѣ онъ родился, выросъ и откуда до своего призыва къ отбыванію воинской повинности никуда не выѣзжалъ. Вспомнился день отъѣзда на Дальній Востокъ, сцена прощанія съ родными, рыданія обезумѣвшей отъ горя матери. Что то она теперь подѣлываетъ? Вѣроятно все ждетъ вѣстей отъ своего любимаго сына, все гадаетъ, скоро ли онъ вернется. Дождется ли? И Лейзеръ сталъ размышлять о томъ, что было бы хорошо подать о себѣ вѣсточку матери и что слѣдовало бы попросить объ этомъ Петра Васильевича. Онъ добрый, навѣрно не откажетъ помочь солдату въ его нуждѣ и разрѣшить переслать съ окказіей письмо на Амуръ. Его вывелъ изъ задумчивости голосъ солдатика Ивана Черноусова, съ которымъ онъ жилъ въ особенной дружбѣ. "Что, товарищъ, опять загоревалъ? Нечего киснуть. Спать пора; завтра рано вставать надо, чтобы до вечера поспѣть назадъ въ гавань".
На другой день Петръ Васильевичъ пораньше отпустилъ солдатъ, щедро вознаградивъ ихъ за труды, и велѣлъ имъ немедленно возвращаться въ И--скую гавань на баркасѣ. Въ проводники и рулевые онъ далъ имъ Семена, ловкаго молодого ороча, хорошо знакомаго съ моремъ. Семену было строго наказано не оставлять солдатъ до тѣхъ поръ, пока не доставитъ ихъ въ самую гавань.