Когда совсѣмъ разсвѣло, баркасъ отчалилъ и поплылъ обратно. Благополучно миновавъ опасный баръ, онъ направился къ югу, по прежнему стараясь итти возможно ближе къ берегу. День стоялъ пасмурный, сѣренькій, довольно студеный. Море имѣло непривѣтливый холодно-свинцовый оттѣнокъ; на немъ лежала печать какой-то угрюмой задумчивости, точно оно замышляло совершить нѣчто злое и жестокое. Сѣрыя плоскія тучи низко нависли надъ нимъ и порою роняли въ воду снѣжныя крупинки. Берегъ тонулъ въ синеватой мглѣ. Все было погружено въ странную оцѣпенѣлость и безмолвіе. Только рѣзкіе, жалобные крики быстро проносившихся надъ лодкою чаекъ непріятно нарушали суровое затишье, наводя на душу невольную грусть и жуткое предчувствіе.
Люди сидѣли молчаливые и сосредоточенные; каждый думалъ про себя свою невеселую думу. Всѣ усердно налегали на весла. Орочъ Семенъ былъ также угрюмъ и не въ духѣ. Ему хотѣлось поскорѣе домой къ женѣ и дѣтямъ, а тутъ надо возиться съ этими русскими. Не будь ихъ, онъ прямо отправился бы въ свою юрту, благо она находится недалеко отъ моря, какъ разъ на пути въ И--скую гавань. Но теперь волей неволей приходится отложить возвращеніе домой еще на сутки.
Послѣ полудня баркасъ подошелъ къ тому мѣсту, гдѣ въ море открывается длинный и узкій фіордъ, принимавшій въ себя ту рѣчку, на которой стояла юрта Семена. До гавани оставалось отсюда не больше 10-- 12 верстъ. Было рѣшено здѣсь немного отдохнуть и напиться чаю.
Отыскали удобное мѣстечко; солдаты вытащили баркасъ на берегъ, живо развели огонекъ и вскипятили чайникъ. Семенъ сидѣлъ безучастно въ сторонкѣ, посасывая свою трубочку, и когда Неурядовъ предложилъ ему кружку чаю, онъ угрюмо отказался.
-- Да ты что, ровно филинъ, насупился?-- спросилъ Неурядовъ.
Семенъ исподлобья посмотрѣлъ на него, потомъ внезапно какъ то вздернулся весь и заговорилъ быстро и нервно: "Все работай, все работай! Моя не хочетъ работай! Моя мамка {Мамка -- жена.} есть, мальчишка есть! Юрта работай надо. Юрта дрова нѣту, кто помогай? Мамка холодомъ помирай, ребятишка маленька, кто помогай?"
Неурядовъ слушалъ его съ удивленіемъ и вдругъ расхохотался:-- Да шутъ съ тобой! Ступай къ себѣ въ юрту, коли хочешь. Зачѣмъ ты намъ? Эва, заважничалъ. Мы и безъ тебя дорогу до гавани найдемъ; не маленькіе чай!"
Семенъ весь просіялъ и даже вскочилъ отъ радости. "Вотъ хорошо, луча! Луча добрый"! и онъ въ знакъ расположенія и благодарности поспѣшно обтеръ мундштукъ своей трубочки полою халата и предложилъ ее солдату. Неурядовъ не побрезгалъ угощеніемъ, затянулся изъ трубки раза два крѣпкимъ листовымъ табакомъ "Манджуркой" и, возвращая ее Семену, проговорилъ уже совсѣмъ дружелюбно:-- Ну, вотъ, такъ бы и сказалъ съ самаго начала, а то ишь нахохлился, какъ сычъ! Тоже думаетъ, мы безъ него не обойдемся. Безъ тебя то мы еще лучше пройдемъ. Небось, съ пути не собьемся. Дорога то одна, вона какая гладкая!"
Семенъ изъ всей рѣчи Неурядова понялъ только самое для него важное, именно, что его отпускаютъ домой. Онъ побѣжалъ къ баркасу, досталъ оттуда узелокъ со своимъ несложнымъ багажемъ -- халатъ и запасныя унты -- взвалилъ его себѣ на плечи и, распрощавшись съ солдатами, поспѣшилъ уйти. Съ ловкостью дикой козы вскарабкался онъ по скалистому откосу наверхъ и вскорѣ скрылся изъ глазъ.
Окончивъ чаепитіе, солдаты также отправились въ дальнѣйшій путь. На руль вмѣсто Семена сѣлъ теперь Неурядовъ. Остальные четверо работали на веслахъ. Послѣ горячаго чая и въ виду близкаго завершенія путешествія, всѣ были гораздо лучше настроены, чѣмъ съ утра. Даже Лейзеръ утратилъ свой печальный видъ и улыбался на шутки и остроты Неурядова.