-- Мильонъ? Вы съ ума сошли!
-- Я хочу, чтобъ онъ намъ далъ мильонъ, дка-три, все, что онъ имѣетъ, если меньшей суммы не будетъ достаточно для спасенія Италіи! Слушай, Олимпія, мы знаемъ странную жизнь этого молодого человѣка. Мы знаемъ, какую онъ велъ простую, чистую, пастушескую жизнь. Мы видимъ, что онъ невиненъ и восторженъ, какъ дитя, что его сердцу доступны всѣ благородныя чувства, что его душа откликается всему прекрасному. Такимъ натурамъ свойственны великія дѣла; съ такои натурой мы можемъ сдѣлать все, что намъ нужно. Я смотрю на этого юношу, какъ на предопредѣленнаго освободителя Италіи, какъ на предопредѣленную жертву.
Олимпія вздохнула и покачала головой.
-- Еслибъ онъ былъ итальянецъ, то это было бы легко и позволительно.
-- Позволительно! воскликнулъ ея отецъ съ гнѣвомъ:-- въ нашемъ святомъ дѣлѣ всѣ средства позволительны. Сколько разъ мнѣ это повторять тебѣ, Олимпія?
-- Это пунктъ, padre mio, на которомъ мы никогда съ вами не сойдемся, отвѣчала нѣжно синьора: -- не будемъ лучше объ этомъ говорить.
Колонна бросилъ ея руку, быстро всталъ съ креселъ и началъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ въ сильномъ волненіи. Она также встала и спокойно дожидалась, пока онъ начнетъ говорить. Наконецъ, онъ остановился, провелъ рукой по лбу, и рѣзко произнесъ:
-- Вся тяжесть дѣла должна лечь на тебя, Олимпія.
-- Я сдѣлаю все, что могу, отвѣчала она.
-- Знаешь ли ты, что надо тебѣ дѣлать?