Рѣшеніе.
Вильямъ Трефольденъ сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ погруженный въ тяжелыя думы, до тѣхъ поръ, пока день сталъ клониться къ вечеру, и послѣдній лучъ солнца освѣтилъ его блѣдное, прекрасное лицо. Послѣднее качество не съ разу бросалось въ глаза при взглядѣ на Вильяма Трефольдена. Большинство считало, что у него просто умное лицо. Увлеченные его громаднымъ прямымъ лбомъ, поверхностные наблюдатели едва замѣчали рѣдкую нѣжность и изящество остальныхъ его чертъ. Матовый цвѣтъ лица, граціозная форма его рта и подбородка ускользали отъ ихъ вниманія, даже его большіе, каріе, блестящіе глаза теряли много отъ густыхъ, нависшихъ бровей. Ему было тридцать-восемь лѣтъ отроду, но на взглядъ ему казалось гораздо болѣе. Волоса его были густые, темные, съ проблесками кое-гдѣ серебристой просѣди. Несмотря на то, что былъ очень худъ, онъ былъ такъ статенъ и хорошо сложенъ, что, казалось, не могъ сдѣлать ни одного неграціознаго движенія. Руки его были бѣлы и небольшія, голосъ отличался пріятностью, а обращеніе было серьёзное и изящно вѣжливое. Очень зоркій, наблюдательный глазъ могъ бы замѣтить, быть можетъ, какое-то нервное раздраженіе подъ этой серьёзно-изящной наружностью -- раздраженіе, которое Вильямъ Трефольденъ всю свою жизнь старался побороть и скрыть. Подъ искуственной ледяной оболочкой въ его натурѣ скрывался огонь, котораго никто изъ окружающихъ и не подозрѣвалъ. Его собственные помощники и писцы, которые его видѣли каждый божій день, впродолженіе многихъ и многихъ лѣтъ, такъ же мало знали его настоящій характеръ, его внутреннюю жизнь, какъ любой прохожій, который случайно встрѣчался съ нимъ на улицѣ. Они смотрѣли на него съ той же точки зрѣнія, какъ всѣ; они думали о немъ то же, что и всѣ думали. Они знали, что онъ былъ основательно знакомъ со своимъ дѣломъ, имѣлъ желѣзную волю и ничѣмъ несокрушимую энергію. Они знали, что онъ могъ сидѣть за работою, когда было нужно, двѣнадцать и даже четырнадцать часовъ не вставая съ мѣста. Они знали, что онъ всегда ходилъ въ старенькомъ платьѣ, вмѣсто завтрака каждый день съѣдалъ нѣсколько сухихъ сухарей, не имѣлъ никакихъ друзей, не принималъ ни отъ кого приглашеній и старательно скрывалъ свою квартиру отъ всѣхъ, даже отъ своего старшаго помощника. Онъ казался имъ серьёзнымъ, хитрымъ, осторожнымъ, умнымъ человѣкомъ, немного скуповатымъ, чрезвычайно скрытнымъ и очевидно посвятившимъ всю свою жизнь на увеличеніе своего состоянія. Они точно также были справедливы въ своемъ сужденіи объ этомъ человѣкѣ, какъ тотъ конклавъ кардиналовъ, который избралъ въ папы Сикста V, разсчитывая только на его старость и болѣзнь.
Уже фонари зажгли на улицахъ, а Вильямъ Трефольденъ все еще сидѣлъ въ прежнемъ положеніи, все еще думалъ, думалъ, думалъ. Раза два онъ тяжело вздохнулъ, но голова его все еще покоилась на рукахъ, а глаза были устремлены въ пространство. Наконецъ, онъ, казалось, на что-то рѣшился. Онъ всталъ, позвонилъ въ колокольчикъ, и смявъ листъ бумаги, на которомъ написалъ требованіе мистера Беренса, бросилъ его въ огонь.
Дверь отворилась и рыжій писецъ появился на порогѣ.
-- Прикажите мнѣ подать лампу, сказалъ мистеръ Трефольденъ:-- и попросите мистера Кэквича пожаловагь ко мнѣ.
Черезъ нѣсколько минутъ явился мистеръ Кэквичъ съ зажженной лампой въ рукахъ.
-- Надѣньте абажуръ, Кэквичъ! крикнулъ нетерпѣливо Трефольденъ, когда свѣтъ отъ лампы прямо ударилъ ему въ глаза:-- вѣдь такъ можно ослѣпнуть!
Старшій писецъ молча повиновался, посматривая изподлобья на своего начальника.
-- Вы меня спрашивали, сэръ? сказалъ онъ глухимъ голосомъ.
Мистеръ Кэквичъ былъ маленькій, толстенькій человѣчекъ съ короткой шеей, миніатюрными глазками и ушами, вынесшими на себѣ столько перьевъ, что они торчали отъ головы, какъ ручки въ древнихъ классическихъ вазахъ.