-- У насъ съ вами должно быть много общаго въ чувствахъ и убѣжденіяхъ.
-- Нетолько должно быть, но да и есть, и много есть. Любовь къ родинѣ и любовь къ свободѣ -- чувства, общія намъ обоимъ.
-- То-есть, должны бы быть общими, поправила его Олимпія:-- но, увы, между счастьемъ и бѣдствіемъ едва-ли возможно истинное товарищество. Ваше отечество, мистеръ Трефольденъ -- счастливѣйшая страна въ Европѣ, мое же -- самая жалкая.
-- Отъ души желалъ бы я, чтобы было иначе, сказалъ Саксенъ.
-- Да -- желайте, чтобы участь Италіи измѣнилась; желайте, чтобы не даромъ лились слезы женщинъ и кровь храбрецовъ; чтобы цѣлый народъ не былъ снова затоптанъ въ неволю, по неимѣнію хотя бы незначительной, по своевременной помощи въ минуту великой нужды!
-- Что вы хотите сказать? спросилъ Саксенъ, который невольно заражался ея волненіемъ, самъ хорошенько не зная, какъ и почему.
-- Я хочу сказать, что дѣло, которому отецъ мой посвятилъ всю свою жизнь, наконецъ началось. Вамъ извѣстно -- всему міру извѣстно -- что Сицилія подняла оружіе; но вы еще не знаете, что на сѣверѣ страны ополчаются отряды освободителей.
-- На сѣверѣ? Значитъ, король сардинскій...
-- Викторъ-Эммануилъ весьма не прочь воспользоваться жатвою, орошенною нашей кровью, запальчиво перебила его мисъ Колонна:-- но въ настоящее время онъ даже не скажетъ намъ: "Богъ помочь". Нѣтъ, мистеръ Трефольденъ, войско наше состоитъ изъ однихъ волонтеровъ и патріотовъ -- изъ молодыхъ, безстрашныхъ, благородныхъ сердецъ, преданныхъ Италіи и свободѣ, и готовыхъ положить жизнь за то, чему они преданы.
Олимпія Колонна была хороша во всякое время, по никогда Саксенъ такъ не былъ пораженъ ея красотою, какъ въ ту минуту, когда она произносила эти слова. Онъ почти не понялъ ихъ смысла, такъ заглядѣлся онъ на дѣвушку въ то время, какъ она говорила. Въ отвѣтъ на нихъ онъ что-то невнятно пробормоталъ, и она продолжала: