И такъ, во избѣжаніе грозящаго ей бѣдствія, младшая мисъ Гольм-Пирпойнтъ сама распорядилась своей судьбою и -- бѣжала съ своимъ учителемъ рисованія.
Это было страшнымъ ударомъ для гордости всей семьи. Тальботы и Винклифы выразили мнѣніе, что лордъ Гольмсъ только пожинаетъ плоды собственнаго посѣва и что больше нечего было и ожидать отъ дочери гувернантки; но самъ лордъ Гольмсъ смотрѣлъ на дѣло совершенно иначе. При всей своей жосткости и эксцентричности, старикъ въ самомъ дѣлѣ любилъ свою младшую дочь; но теперь сердце его ожесточилось противъ нея, и онъ поклялся никогда, пока живъ, не видать ея, не говорить съ нею, и не прощать ея. Затѣмъ, формально лишивъ ее наслѣдства, онъ приказалъ, чтобы имя ея никогда болѣе не произносилось въ его присутствіи.
Раздраженіе леди Кастельтауерсъ противъ сестры было не менѣе глубоко. Она тоже никогда болѣе не видала сестры и не говорила съ нею. Она не страдала такъ, какъ страдалъ отецъ ея. Сердце ея не такъ жестоко болѣло, какъ у него, вѣроятно потому, что врядъ-ли оно было способно о чемъ нибудь очень болѣть; но гордость ея была уязвлена чуть-ли еще не глубже, нежели у старика. Ни тотъ, ни другая даже не попытались воротить бѣглянку. Они вычеркнули имя ея изъ семейной лѣтописи, жгли, непрочитанными, письма, въ которыхъ она молила о прощеніи, и поступали, во всѣхъ отношеніяхъ -- не такъ, какъ-будто она умерла, а какъ-будто никогда не существовала.
Между тѣмъ, Елисавета Гольм-Пирпойнтъ бѣжала съ мужемъ въ Италію. Онъ былъ очень молодъ -- совершенный мальчикъ -- богатъ надеждами, бѣденъ деньгами, восторженъ во всемъ, что относилось до его искусства. Но восторженность такъ же часто бываетъ признакомъ просто артистическаго вкуса, какъ пробнымъ камнемъ истиннаго таланта, и Эдгаръ Ривьеръ, со всѣмъ своимъ утонченнымъ чутьемъ, своимъ поклоненіемъ античнымъ произведеніямъ искусства и боготвореніемъ Рафаэля, не имѣлъ великаго дара, единственно дѣлающаго людей поэтами и художниками -- онъ не имѣлъ творчества. Рисунокъ у него былъ правильный, колоритъ блестящій, но въ немъ не было священнаго огня, не было того, что отличаетъ геній отъ изящной посредственности. При всемъ томъ онъ вѣрилъ въ себя и жена въ него вѣрила, и годъ за годомъ онъ трудился, производя картины съ самыми возвышенными стремленіями, но которыя какъ-то не сбывались, и заработная скудное пропитаніе копіями съ рафаэлевыхъ картинъ, такъ нѣжно любимыхъ имъ. Наконецъ однако горькая истина стала ему ясною: онъ убѣдился, что обольщалъ себя надеждами, которымъ не суждено сбываться. Но было поздно. Здоровье его пострадало отъ долголѣтнихъ усиленныхъ и безуспѣшныхъ трудовъ, душа изныла, и не осталась въ немъ и искры того высокаго мужества, которымъ онъ когда-то вооружился бы противъ всѣхъ ударовъ злой судьбы. Онъ недолго пережилъ свои разбитыя надежды. Онъ умеръ во Флоренціи, буквально отъ тоски, около пятнадцати лѣтъ послѣ своего романическаго брака съ Елисаветой Гольм-Пирпойнтъ, оставляя ей дочь, ничѣмъ необезпеченную.
Такова была судьба этихъ двухъ сестеръ, такова семейная хроника, которую Вильямъ Трефольденъ сообщилъ Саксену въ бѣглыхъ чертахъ послѣ своего совѣщанія съ Абелемъ Кэквичемъ.
XI.
Что было говорено въ клубѣ.
-- А теперь, Саксенъ, сказалъ въ заключеніе мистеръ Трефольденъ:-- я не могу сообщить вамъ ничего далѣе того факта, что Эдгаръ Ривьеръ скончался во Флоренціи года три или четыре назадъ; но кажется, нетрудно отгадать родство и исторію вашей героини. А думаю, что мать ея осталась просто въ нищетѣ, и разумѣется, не могла же леди Кастельтауерсъ дать ей умереть съ голода. Очень сомнѣваюсь, чтобы ея щедрость переходила за эту черту.
-- Боже милостивый! воскликнулъ Саксенъ, шагавшій въ это время вдоль и поперегъ комнаты въ лихорадочномъ негодованіи:-- да вѣдь она ея сестра, кузенъ Вильямъ, ея родная сестра!
-- Хоть и не совсѣмъ родная, а все-таки ужасно.