На всемъ своемъ протяженіи отъ швейцарскихъ ледниковъ до песчаныхъ береговъ Зюдерзе, великій Рейнъ не протекаетъ нигдѣ мимо такой живописной, дикой, и высоко-любопытной мѣстности, какъ въ маленькой уединенной долинѣ, лежащей между Куромъ и Тузисомъ въ Граубинденскомъ кантонѣ. Проѣзжій путешественникъ, торопящійся на Шплюгенъ, и странствующій художникъ, стремящійся въ Италію, одинаково спѣшатъ мимо, не обращая даже взгляда на сѣроватые верхи горъ, возвышающіеся надъ дорогой, или на каменистое русло рѣки, протекающей подъ ихъ ногами. Они не подозрѣваютъ, какія прелестныя, зеленыя долины, тѣнистыя, извивающіяся ущелья, историческія развалины и лощины, усѣянныя тысячами благоухающихъ цвѣтовъ, скрываются за уступами сосѣднихъ горъ. Они не вѣдаютъ, что въ иныхъ древнихъ развалинахъ, на которыхъ даже и плющъ давно заглохъ, живутъ воспоминанія о временахъ, предшествовавшихъ Христу на нѣсколько столѣтій, или что въ маленькихъ хижинахъ, которыя лѣпятся по уступамъ почти отвѣсныхъ скалъ какъ ласточкины гнѣзды, еще говорятъ языкомъ, невѣдомымъ остальной Европѣ. Только историкъ и археологъ съ любопытствомъ иногда вспоминаютъ, что въ этомъ языкѣ сохранились послѣдніе остатки забытаго, исчезнувшаго нарѣчія, что въ дикихъ, горныхъ жителяхъ, говорящихъ этимъ языкомъ, течетъ еще кровь исчезнувшаго великаго, таинственнаго народа.
Такимъ образомъ и Вильямъ Трефольденъ, который не былъ ни археологомъ, ни историкомъ, а только блестящимъ, свѣтскимъ человѣкомъ, занятый въ настоящую минуту тысячью различными планами, толпившимися въ его головѣ, не зналъ, да и не хотѣлъ ничего знать объ этихъ рѣдкостяхъ; онъ шелъ по долинѣ Домлешга, не обращая никакого вниманія ни на народъ, обитавшій тамъ, ни на старинныя преданія.
Было три часа пополудни, на четвертый день по его отъѣздѣ изъ Лондона. Изъ трехъ ночей онъ былъ двѣ въ дорогѣ, но несмотря на это, глаза его нимало не потеряли своего блеска, и щоки не стали блѣднѣе. Идя по тѣнистой дорогѣ и посматривая повременамъ на залитые солнечнымъ свѣтомъ верхи горъ, онъ, казалось, выступалъ свободнѣе, увѣреннѣе и вообще держалъ себя съ гораздо большимъ достоинствомъ. Въ одеждѣ его не видно было ни малѣйшихъ слѣдовъ путешествія или усталости. Старый, полинявшій сюртукъ, который онъ всегда носилъ въ своей конторѣ, замѣнился теперь новомоднымъ, неопредѣленнаго цвѣта сьютомъ. Его бѣлье и перчатки были безукоризненной свѣжести. Даже на сапогахъ почти не было ни пылинки, хотя онъ и шелъ пѣшкомъ. Словомъ, онъ былъ такъ хорошо одѣтъ и такъ мало походилъ на себя, что наврядъ ли бы самъ зоркій Абель Кэквичъ узналъ своего патрона, еслибъ по какой-нибудь случайности встрѣтилъ его теперь на уединенной швейцарской дорогѣ.
Какъ онъ ни былъ погруженъ въ мысли, однако время отъ времени Трефольденъ внимательно осматривался, чтобъ быть вполнѣ увѣреннымъ, что онъ не сбился съ дороги. Деревня, изъ которой онъ вышелъ, осталась уже въ двухъ миляхъ позади, и кромѣ полуразвалившенся башни на высокой скалѣ, футовъ восемьдесять надъ его головой -- ни впереди, ни по сторонамъ не видно было ни одного строенія. Рейнъ катилъ мимо свои сѣрыя волны, все еще мутныя отъ близости ледниковъ. По откосамъ горъ возвышались сосновыя рощи, а внизу, въ лощинахъ, паслись стада темношерстныхъ козъ, оглашавшихъ воздухъ звукомъ своихъ колокольчиковъ. Далеко надъ головами простирался цѣлый міръ луговъ, полей, огородовъ, скромныхъ хижинъ, казавшихся какими-то игрушечными домиками -- и все это возвышалось, терраса надъ террасой, между гигантскими гранитными ущельями и пропастями. А еще выше бѣлѣли обнаженныя скалы и уединенныя ели, покрытыя снѣгомъ, направо же далеко-далеко подымалась къ небу гора, выше всѣхъ сосѣднихъ горъ и съ вершины ея висѣлъ въ воздухѣ громадный ледникъ, блестѣвшій и искрившійся на солнцѣ.,
Но Вильямъ Трефольденъ не смотрѣлъ на это великолѣпное зрѣлище. Для него въ эту минуту горы были только указательными столбами, а солнце -- лампой, освѣщавшей ему путь. Онъ ждалъ теперь крутого поворота дороги, чтобы свернуть на маленькую тропинку, которая, какъ ему сказали, должна была привести его къ замку Роцбергъ. Онъ зналъ, что онъ еще не прошелъ мимо этого поворота, а долженъ съ нимъ скоро поравняться. Вдругъ, вдали, въ высотѣ, явственно раздался звонъ церковнаго колокола. Трефольденъ остановился, посмотрѣлъ на часы, и еще прибавилъ шагу. Было уже безъ четверти три, а ему необходимо было достичь своего назначенія какъ можно ранѣе, чтобъ успѣть воротиться до ночи въ Рейхенау. Наконецъ, дорога круто повернула въ сторону, и онъ, увидѣвъ давно ожидаемую троппику, пошелъ по ней такими твердыми, увѣренными шагами, словно онъ тутъ ходилъ каждый день.
Мало-по-малу шумъ рѣки замеръ, и уединенно-раскинутыя сосны превратились въ густую тѣнистую рощу. Тропинка пошла въ гору, и выйдя на открытую поляну, снова черезъ нѣсколько времени привела ко второй сосновой рощи, возвышавшейся на такомъ крутомъ откосѣ, что тропинка въ нѣкоторыхъ мѣстахъ принимала видъ дикой, первобытной лѣстницы изъ большихъ камней и пней. Подыматься было очень трудно, но это продолжалось недолго, и черезъ нѣсколько минутъ Трефольденъ увидѣлъ свѣтъ солнечныхъ лучей, пробивавшихся сквозь деревья. Потомъ, неожиданно, мохъ подъ его ногами принялъ золотистый оттѣнокъ, и онъ очутился на краю открытой плоскости, возвышавшейся футовъ на четыреста надъ большой дорогой, по которой онъ пришелъ. Передъ нимъ протекалъ Рейнъ, гораздо тише и уже темно-стального цвѣта; долина же простиралась на многія мили -- широкая рейнская долина, окаймленная на горизонтѣ бѣлѣвшимися Альпами. Вблизи же, въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ того мѣста, на которомъ стоялъ Трефольденъ, возвышались старинныя, обросшія плющемъ стѣны Роцберга.
Такъ вотъ тотъ домъ, гдѣ поселился старшій сынъ его прадѣда, ровно сто лѣтъ тому назадъ -- гдѣ родился законный наслѣдникъ громаднаго состоянія! Вильямъ Трефольденъ горько, презрительно улыбнулся, взглянувъ на этотъ замокъ -- цѣль своего странствованія.
Это было чисто-швейцарское, средневѣковое зданіе, совершенно неправильное и состоявшее изъ соединенія четырехъ или пяти башенъ, различной величины и высоты. Крыши были на всѣхъ одинаковы, высокія, аспидныя съ флюгеромъ на остріѣ; самая большая изъ башенъ была вся въ развалинахъ, и покрыта сверху донизу зеленымъ плющемъ. Остальная часть замка также не вся была обитаема; множество оконъ было закрыто ставнями, и только на нѣкоторыхъ виднѣлись лохмотья кисеи вмѣсто занавѣсокъ, и два-три горшка съ цвѣтами. Къ югу отъ дома, простиралась невысокая каменная стѣна, окружавшая небольшой дворъ, и посреди которой возвышались старинныя ворота съ большимъ гербомъ наверху, на которомъ птицы вили гнѣзда.
Ни одна изъ этихъ подробностей не ускользнула отъ зоркаго взгляда Вильяма Трефольдена. Онъ въ одну минуту увидѣлъ и созналъ все -- бѣдность, живописность и запущенность этого мѣста. Перейдя черезъ поляну передъ замкомъ, онъ увидѣлъ крутую дорогу, спускавшуюся внизъ въ долину, и тотчасъ замѣтилъ, что на ней не было видно слѣдовъ экипажей. Въ воротахъ онъ обратилъ вниманіе на гербъ, въ которомъ всѣ геральдическіе знаки были уничтожены, очевидно человѣческой рукой. Точно такъ же, онъ ничего не пропустилъ и на дворѣ: примѣтилъ и траву, выросшую между каменьями мостовой, и пустую собачью конуру въ углѣ, и старинный, заросшій мхомъ колодезь.
Дверь замка, массивная, дубовая, съ желѣзными скобками и тяжелымъ засовомъ, была полуоткрыта. Вильямъ Трефольденъ посмотрѣлъ во всѣ стороны, ища колокольчика, но его не было. Онъ постучалъ кулакомъ, но никто не явился. Онъ громко крикнулъ -- но никто не отвѣчалъ. Наконецъ, потерявъ терпѣніе, онъ просто вошелъ.