-- Клянусь небомъ, я такъ думаю! страстно отвѣчалъ графъ.
-- Ты ее не спрашивалъ?
-- Конечно, нѣтъ. Она моя гостья.
Саксенъ на минуту закрылъ лицо руками, какъ будто погружаясь въ размышленіе. То была критическая минута, жестокая минута -- первая еще минута острой душевной боли, испытанная имъ. Никто, кромѣ его самаго, никогда не узналъ, какую страшную борьбу онъ вынесъ въ это одно мгновеніе -- борьбу, изъ корой онъ вышелъ побѣдителемъ, хотя сердце его обливалось кровью. Когда онъ поднялъ лицо свое, оно было такъ блѣдно, что самыя губы помертвѣли, но выражало твердость и рѣшимость.
-- Въ такомъ случаѣ, Кастельтауерсъ, сказалъ онъ -- и голосъ его уже не дрожалъ:-- а скажу тебѣ, что бы я сдѣлалъ... на твоемъ мѣстѣ; я, прежде всего, узналъ бы всю истину отъ нея самой.
-- Но какъ же, на счетъ моей матери?...
-- Леди Кастельтауерсъ согласится, когда убѣдится, что отъ этого зависитъ счастье твоей жизни. Вѣдь, наконецъ, весь вопросъ въ однихъ деньгахъ.
Графъ вскочилъ на ноги, и началъ ходить но комнатѣ.
-- Этотъ совѣтъ мнѣ по душѣ, сказалъ онъ.-- Еслибы только мнѣ осмѣлиться, быть увѣреннымъ... А впрочемъ, не лучше ли и дурное сразу узнать?...
-- Несравненно лучше, тоскливо отвѣчалъ Саксенъ.