Видя, что дѣло это, дѣйствительно, рѣшеное, Колонна былъ на столько уменъ, что пересталъ уговаривать пріятелей.
Въ отсутствіе Гарибальди генералъ Сиртори былъ сдѣланъ про-диктаторомъ, и Колонна, хотя и отказался отъ всякой офиціально-министерской должности, остался въ Палермо, чтобы служить своей партіи головой, какъ онъ это дѣлалъ уже двадцать-пять лѣтъ. Итакъ, молодые люди простились съ нимъ, и отплыли въ тотъ же вечеръ къ десяти часамъ, взявъ съ собою палермитянина и лоцмана, хорошо знакомаго съ берегомъ.
Была дивная ночь, теплая и безоблачная, освѣщенная такою же золотою, роскошною луною, какою нѣкогда являлась та луна, подъ лучами которой гомеровы греки сидѣли вокругъ своихъ сторожевыхъ костровъ. Легкій, но неослабный вѣтерокъ надувалъ паруса маленькой "Албулы", и дробился серебристой рябью въ мелкой морской зыби. Налѣво стлалось открытое море, направо тянулось гористое очертаніе берега, на которомъ свѣтящіяся кучки далекихъ огоньковъ кое-гдѣ обозначали приморскіе города и мѣстечки. Немного погодя, по мѣрѣ того, какъ наши молодые волонтеры оставляли Палермо все далѣе и далѣе за собою, выше всѣхъ прибрежныхъ хребтовъ, возвысилась одна величавая, таинственная, грозная громада, поглощая, такъ-сказать, всѣ меньшія выси, и отдѣляясь отъ темной синевы блѣднымъ профилемъ своей снѣжной вершины. То была Этна.
Ночь молодые люди провели на палубѣ. Не чувствуя усталости, они ходили но ней взадъ и впередъ, наслаждаясь дивнымъ луннымъ свѣтомъ, и толковали о всемъ видѣнномъ и слышанномъ ими въ этотъ день, и о предстоящемъ, суетливомъ времени. Затѣмъ, по мѣрѣ того, какъ чудная красота и глубокая тишина окружающей ихъ обстановки привела ихъ къ болѣе интимному обмѣну мыслей и болѣе серьёзнымъ думамъ, бесѣда ихъ потекла задушевнѣе и завѣтнѣе: они говорили о жизни, о любви, о смерти, и о той загробной надеждѣ, которая "побуждаетъ смерть."
-- И все-таки, сказалъ Саксенъ, въ отвѣтъ на какое-то замѣчаніе своего друга:-- жить стоитъ, хотя бы только для того, чтобы жить. Видѣть солнце и грѣться его тепломъ, дышать утренней прохладой, ночью глядѣть на звѣзды, прислушиваться къ паденію лавинъ, или могучему стону вѣтра въ сосновыхъ лѣсахъ -- это уже одно, такое наслажденіе, которому нѣтъ цѣны. Когда меня человѣкъ увѣряетъ, что ему все равно, скоро ли, поздно ли гробовая крышка заслонитъ ему сіяніе солнца, я смотрю на него, что'-ы убѣдиться, есть ли у него глаза и уши такіе я:е, какъ у меня.
-- А если онъ неслѣпъ и неглухъ, и все-таки стоитъ на своемъ, что тогда?
-- Тогда я прихожу къ заключенію, что онъ обманываетъ либо себя, либо меня, а не то и себя и меня.
-- Почему не судить снисходительнѣе, и не объявить его сразу съумасшедшимъ? засмѣялся графъ.-- Ты, братъ, Саксенъ, говоришь какъ человѣкъ, никогда незнавшій горя. Любовь къ природѣ -- славная вещь, особливо когда имѣешь молодость, друзей и надежды впереди, которые помогаютъ еще болѣе наслаждаться ею; но когда не станетъ друзей молодости, и пройдетъ сама молодость, тогда не думаю, чтобы одна любовь къ природѣ была способна сдѣлать послѣднюю, некрасивую пору жизни особенно привлекательною. И солнечное сіяніе -- вещь пріятная, и въ стонѣ вѣтра между соснами есть непонятная, величавая музыкальность; но будь увѣренъ, настанетъ время, когда давнопотухшій свѣтъ нѣкогда любимыхъ глазъ, и "воспоминаніе смолкнувшаго навѣки голоса", будетъ тебѣ всего этого милѣе.
-- Этого я никогда не отрицалъ, отвѣчалъ Саксенъ.-- Я только о томъ спорю, что жизнь -- такой дивный даръ, и наслажденіями она такъ обильна, что никогда ни одно мыслящее существо не должно бы отнимать у нея цѣну.
-- Это зависитъ отъ того, для чего остается жить на свѣтѣ этому мыслящему существу, возразилъ графъ.