-- Да хотя-бъ да самой жизни -- для мысли, науки, для чудесъ матеріальнаго міра, для блага своихъ братьевъ-людей.
-- Чтобы жить для братьевъ-людей, и жить для науки, сказалъ графъ:-- надо приняться за дѣло рано. Ни любовь къ человѣчеству, ни наука не даются въ видѣ pis-aller, за неимѣніемъ лучшаго. Что касается до чудесъ матеріальнаго міра, то они, другъ мой, составляютъ великолѣпную сценическую постановку, но что путнаго въ постановкѣ безъ драмы?
-- Подъ драмою, ты, я полагаю, разумѣешь человѣческіе, жизненные интересы?
-- Именно. Я хочу сказать, что безъ любви, борьбы и надежды, и пожалуй капельки ненависти, никакія лавины и сосновые лѣса не сдѣлаютъ бремя жизни сноснымъ для человѣка, имѣющаго въ груди сколько нибудь человѣческое сердце. Этому научитъ тебя первое твое горе -- или первая твоя болѣзнь. Что до меня лично, то, скажу прямо, я менѣе наслаждаюсь жизнью и поэтому менѣе цѣню ее, нежели когда... ну, когда я думалъ, что могъ надѣяться чего-нибудь большаго отъ будущаго.
-- Это очень грустно, сказалъ Саксенъ.-- Я, по крайней-мѣрѣ, не желалъ бы быть увѣреннымъ, что какой нибудь неаполитанской пули предназначено засѣсть мнѣ завтра въ сердце.
-- Однако же мы именно этому подвергаешься.
-- Въ этомъ-то вся и прелесть. Это все равно, что игра. Никто же не играетъ въ надеждѣ проиграться, точно также никто не дерется въ надеждѣ быть убитымъ. Однако, въ чемъ же было бы удовольствіе играть и драться, еслибы ставка не имѣла никакой цѣны?
Графъ улыбнулся, но не отвѣчалъ ничего. Минуту спустя Саксенъ продолжалъ.
-- А какъ бы ты думалъ, Кастельтауерсъ, вѣдь и то -- могутъ убить, а? чего добраго.
-- Если крѣпость Мелаццо на половину такъ крѣпка, какъ разсказываютъ, то, я думаю, немало-таки молодцовъ лягутъ подъ стѣнами ея, отвѣчалъ графъ