Они скоро удостовѣрились, что именно тотъ пароходъ, который отплылъ изъ Мессины передъ самымъ ихъ пріѣздомъ, всего нужнѣе для нихъ было бы тамъ захватить и теперь. Прямо въ Марсель не отъѣзжалъ ни одинъ другой, да и вообще никакой пароходъ не долженъ былъ отправляться ранѣе двухъ дней. Они пріѣхали въ четвергъ утромъ, распредѣленіе же сообщеній съ Франціей въ то время было слѣдующее: пароходъ французскаго общества "Messageries Impériales" отходилъ по вторникамъ въ пять часовъ вечера, пароходъ неаполитанской компаніи отходилъ въ тотъ же часъ по пятницамъ, наконецъ было еще два пассааіирскихъ парохода, которые отправлялись по субботамъ, да какой-то купеческій пароходъ, который не имѣлъ опредѣленнаго времени для отъѣзда, но думалъ собраться къ этому же дню. Но каждый изъ этихъ пароходовъ непремѣнно заѣзжалъ въ Чивита-Векію, а нѣкоторые, кромѣ того, касались еще Ливорно и Генуи. Словомъ, не было ни малѣйшей возможности выбраться изъ Неаполя до субботы, да и то еще предстояла потеря времени, въ видѣ заѣзда въ папскій портъ.
Дѣлать, однако, было нечего. Волей-неволей приходилось прождать около двухъ сутокъ, и путешественники рѣшились, по крайней-мѣрѣ, провести это время по возможности пріятно; графъ взялся показать Саксену Неаполь, на сколько это позволяла короткость времени.
Здѣсь не мѣсто разсказывать, какъ они прокатились въ Помпею по желѣзной дорогѣ, пообѣдали на Кьяна, слушали "Barbiere" въ театрѣ Сан-Карло, ужинали на открытомъ воздухѣ на террасѣ гостиницы, наѣлись всласть макаронъ и мороженаго, и гуляли вдоль Мола, любуясь огневымъ заревомъ Везувія еще долго послѣ того часа, когда каждому добропорядочному путешественнику полагается мирно почивать въ постелѣ.
Для посторонняго глаза, красавецъ-городъ казался олицетвореніемъ беззаботнаго спокойствія, праздничнаго веселья. Кто могъ бы, не будучи знакомъ съ каждой интонаціей народнаго голоса, съ каждымъ проблескомъ народнаго юмора, отгадать, что въ сердцѣ этой шумной, крикливой, смѣющейся толпы накипаетъ бунтъ и месть? Кому приснилось бы, что проповѣдникъ, ораторствующій на Largo del Mercato, потому только не взываетъ къ оружію, что его отъ такого воззванія удерживаетъ видъ бѣлыхъ портупей, мелькающихъ, какъ-бы ненарокомъ, тамъ и сямъ, среди толпы? Или что народный "Canta-Storia" (импровизаторъ), нараспѣвъ вытягивающій свои монотонныя станцы передъ жадно слушающимъ его кружкомъ лодочниковъ и лацзароновъ, выглядываетъ минуту, когда караульный отойдетъ подальше, чтобы имя какого нибудь Ринальдо замѣнить именемъ Гарибальди? Кому бы пришло въ голову, что въ каждомъ caffé, каждой trattoria, у каждаго лотка съ макаронами или лимонадомъ, вокругъ каждаго помоста фокусника или pulcinella, на паперти каждой церкви, во всѣхъ умахъ, на всѣхъ устахъ, былъ одинъ всепоглощающій помыселъ, одинъ животрепещущій разговоръ: о приближеніи національнаго ополченія?
А между тѣмъ, таково именно было состояніе народа. Гарибальди только еще за нѣсколько дней передъ тѣмъ переплылъ проливъ и высадился въ Калабріи, и въ Неаполѣ клокотали глухая надежда и торжество. Въ воздухѣ носились безумнѣйшіе расказы, сумасброднѣйшія ожиданія. Каждый шепталъ на ухо сосѣду: Viva Garibaldi! но никто еще не осмѣливался громко произносить народный лозунгъ. Между тѣмъ подпольная революціонная пропаганда неудержимымъ теченіемъ начинала волновать поверхность неаполитанской жизни. Хотя еще не явное для случайнаго наблюдателя, это настроеніе очень хорошо понималось властями, которыя напрягали послѣднія силы, чтобы придушить его до конца. Пушки крѣпостей S.-Elmo, Castel Nuovo и Castel dell' Uovo грозно зіяли на городъ; небольшія военныя команды то и дѣло разгуливали но главнымъ улицамъ, въ перемѣжку съ толпою. Маленькій театрикъ С.-Карлино былъ строго на-строго закрытъ. Саксенъ и Кастельтауерсъ завернули-было въ него, думая мимоходомъ навѣстить плутовато-остроумнаго народнаго любимца Pulchinella, но нашли что двери затворены и передъ ними прохаживался часовой. Шутъ-патріотъ сдѣлался жертвою своихъ политическихъ убѣжденій и сидѣлъ въ собственномъ своемъ театрикѣ, пожалованный въ государственные преступники.
Таково было состояніе Неаполя, при первомъ знакомствѣ съ нимъ Саксена. Король безвыходно сидѣлъ въ своемъ дворцѣ, народъ все болѣе приходилъ въ броженіе, а Гарибальди все ближе подступалъ къ столицѣ.
XXXVII.
Почеркъ Колонны.
Путешественники собирались на Везувій.
Какъ не воскликнуть: счастливая молодость! которая можетъ такъ легко забывать всякія заботы и предаваться радостному теченію жизни! Вотъ хоть бы эти два молодые пріятеля: они наскоро распоряжались завтракомъ на террасѣ своей гостиницы, между тѣмъ, какъ передъ ея воротами дожидалась коляска, чтобы везти ихъ въ Резину. Встали они вмѣстѣ съ солнцемъ, полные жизни и веселья; болтали болѣе чѣмъ ѣли, а смѣялись и того болѣе. Кто бы, глядя на нихъ, подумалъ, что одинъ изъ нихъ лишился полсостоянія, а другой -- отвергнутъ своей возлюбленной? Кто бы подумалъ, что въ сердцѣ каждаго изъ нихъ кроется истинное, невымышленное горе? И кто бы не позавидовалъ здоровой живучести ихъ натуръ, благодаря которой они могли отклонять отъ себя свое горе и наслаждаться настоящей, солнечной минутою?