-- Вотъ что, быстро перебилъ его Саксенъ: -- это можно устроить. Я знаю двухъ дамъ, англичанокъ, которыя теперь живутъ въ Ниццѣ. Родственникъ мой хорошо знакомъ съ ними, и еслибы мисъ Колонна согласилась остаться подъ ихъ покровительствомъ, пока ты вернешься изъ Рима, и можешь проводить ее въ Кастельтауерсъ...
-- Превосходная мысль, Трефольденъ; лучше быть ничего поможетъ.
Въ эту минуту Монтекуккули возвратился къ нимъ блѣдный, взволнованный.
-- Лучше бы вы сошли внизъ, сказалъ онъ полнымъ какого-то ужаса шопотомъ,-- Кажется, отходитъ.
-- Уже!
-- Кажется, что такъ!
Они сошли. Колонна все еще лежалъ въ томъ же положеніи, въ какомъ они его оставили, съ головою подпертою подушками и одѣяломъ, накинутымъ на ноги и колѣни; но довольно было одного взгляда, чтобы видѣть, что въ послѣдніе полчаса, съ нимъ произошла большая перемѣна. Лицо его подернулось могильнымъ, землянистымъ оттѣнкомъ; глаза какъ-то ушли въ свои углубившіяся впадины, самыя руки покрылись блѣдной желтизною. Впродолженіе уже двухъ часовъ, онъ не шевельнулъ ни рукой, ни ногой. Болѣе двухъ часовъ уже онъ не говорилъ. Сердце его еще билось, но такъ слабо, что это біеніе съ трудомъ различало ухо, рука же совсѣмъ его не ощущала. Онъ еще дышалъ, но легкія дѣйствовали такъ тихо, и черезъ такіе долгіе промежутки, что посторонній человѣкъ счелъ бы его уже умершимъ Изрѣдка, не болѣе раза въ каждыя пятнадцать или двадцать минутъ, по всему его неподвижному тѣлу перебѣгала легкая, судорожная дрожь, словно минутная рябь, дрогнувшая на тихой поверхности воды; но въ этомъ, какъ и во всемъ прочемъ, онъ не имѣлъ никакого сознанія.
-- Не стоналъ ли онъ послѣднее время? спросилъ лордъ Кастельтауерсъ.
Олимпія, не выпуская изъ рукъ своихъ одну изъ холодѣющихъ рукъ отца, съ глазами, неотводно устремленными на его лицо, только молча покачала отрицательно головою.
Долго послѣ того, графъ безмолвно глядѣлъ на дорогія черты перваго своего друга. Отъ этого созерцанія, глаза у него наполнились слезами, а сердце -- грустными воспоминаніями -- воспоминаніями о дняхъ давно минувшихъ, о разныхъ мелочахъ, какъ будто бы забытыхъ до этой минуты. Онъ видѣлъ себя мальчикомъ, игравшимъ у ногъ Колонны. Онъ вспоминалъ, какъ другъ его доставлялъ ему невинныя дѣтскія увеселенія, какъ онъ раздѣлялъ съ нимъ долгія прогулки его во время каникулъ; вспоминалъ о классическихъ чтеніяхъ подъ густой листвой парка, о возвышенныхъ бесѣдахъ, надеждахъ, доблестныхъ дѣлахъ и совѣтахъ того, который лежалъ передъ нимъ почти уже бездыханный; о лишеніяхъ, перенесенныхъ имъ безропотно, о тяжкихъ, оставшихся безъ возмездія, трудахъ его, о его патріотизмѣ, который, хотя во многомъ и ошибочный, былъ столько же доблестенъ и пылокъ, какъ нѣкогда патріотизмъ "благороднѣйшаго изъ римлянъ". Вспоминая все это, вспоминая въ то же время щедрость, неустрашимость, незапятнанную честь, отличавшія умирающаго въ каждомъ дѣйствіи его самоотверженной жизни, графъ думалъ, что никогда еще до сей минуты, онъ не отдавалъ полной справедливости его добродѣтелямъ.