-- Увы, бѣдная Италія! молвилъ онъ вслухъ, и слезы, долго копившіяся въ глазахъ его, медленно потекли по его щекамъ.
Но при этомъ имени -- этомъ всемогущемъ имени, которое столько лѣтъ управляло каждымъ біеніемъ его сердца, каждымъ его помышленіемъ, каждымъ его дѣйствіемъ, странный отблескъ жизни мгновенно вспыхнулъ по чертамъ Колонны. Еще за минуту безжизненное его лицо вдругъ озарилось какъ-бы внутреннимъ свѣтомъ. Щоки его дрогнуло, губы зашевелились, въ гортани его послышался слабый звукъ.
-- Боже! вскрикнула Олимпія, падая на колѣни:-- онъ сейчасъ, заговоритъ! Графъ поднялъ руку въ знакъ молчанія.
Въ эту минуту умирающій раскрылъ глаза, и чудная, неземная, свѣтлая улыбка, какъ небесное сіяніе, разлилась по его чертамъ.
-- Italia! прошепталъ онъ:-- Italia!...
Улыбка осталась -- и только одна улыбка. Но не остался духъ -- не остался самъ Джуліо Колонна...
XLII.
О Bella et à dell'Oro!
Съ озабоченнымъ, напряженнымъ выраженіемъ лица, съ нервносжатыми губами и нахмуренными бровями, дружно и быстро работая глазами, рукою и перомъ, Вильямъ Трефольденъ сидѣлъ за конторкой, и упорно осиливалъ время, опасность, судьбу. Весь этотъ день и половину предыдущей ночи, онъ просидѣлъ на томъ же мѣстѣ, за тѣмъ же дѣломъ, и работа его близилась къ концу. Столъ его былъ заваленъ кипами писемъ, бумагъ, памятныхъ записокъ, документовъ, счетныхъ книгъ. Налѣво отъ его кресла стояла корзина, до краю наполненная изорванными бумагами, а по правую его сторону -- большая желѣзная шкатулка. Хотя было еще только пятнадцатое сентября, и вечернее солнце теплой волною лилось въ открытое окно, однако въ каминѣ горѣлъ огонь. Куча тлѣвшихъ и испепеленныхъ бумагъ довольно ясно говорила, съ какой цѣлью огонь этотъ былъ зажженъ.
Солнце спускалось ниже и ниже. Глухой уличный гулъ то поднимался громче, то утихалъ, но ни на минуту не умолкалъ. Сонливые городскіе часы, періодически пробуждаемые, съ мгновенной болтливостью отсчитывали четверти, и тотчасъ же опять впадали въ дремоту. Потомъ послѣднее мерцанье дневного свѣта скользнуло съ домовыхъ крышъ, и надъ всѣми предметами тихо легли сумерки, пріятные даже въ улицахъ Сити и душныхъ конторахъ.